Разумовский был везунчиком. Человеком, который оказался в нужном месте в нужное время. Который умел производить впечатление. Который, возможно, знал какие-то секреты Кобрук и использовал их для шантажа. Или спал с ней. Или и то, и другое.

Денис усмехнулся, представив эту картину. Кобрук — сухая, властная, с вечно поджатыми губами, и Разумовский… Впрочем, нет. Отвратительная картина. Лучше не думать об этом.

Но как бы то ни было, сейчас… сейчас Денис покажет ему, что такое настоящая сила.

Разумовский может сколько угодно ставить свои красивые диагнозы и спасать безнадёжных пациентов. Может сколько угодно собирать вокруг себя преданных учеников и восторженных поклонников. Но когда Гильдия получит этот рапорт и финансовая инспекция увидит эту смету, когда дело дойдёт до суда — все его диагнозы, все его спасения, вся его слава не будут стоить ломаного гроша.

Потому что закон есть закон. И никто — никто! — не стоит выше закона.

Мысли Дениса скользнули глубже. Туда, куда он старался не заглядывать слишком часто. Туда, где жила боль, которую он не признавал болью. Там пряталась обида, которую он не называл обидой.

Отец.

Игорь Степанович Шаповалов. Заведующий хирургическим отделением. Мастер-целитель высшей категории. Человек, чьё имя произносили с уважением даже враги. Он должен был стать для Дениса примером, наставником, опорой. Человек, который должен был научить его всему, что знал сам. И самое главное — гордиться им, верить в него, поддерживать его.

Человек, который вместо этого…

Денис с силой откусил ещё кусок яблока. Челюсти сжались так, что заныли зубы. Сок брызнул в стороны, попал на рапорт, оставив маленькое пятнышко на белой бумаге.

Чёрт.

Он промокнул пятно рукавом, но только размазал его. Теперь на рапорте красовался мокрый след размером с монету. Придётся перепечатывать.

Или нет. Пусть остаётся. Пусть они видят, что он человек, а не машина. Что он ест, пьёт, роняет капли сока на документы. Что он живой.

Хотя иногда ему казалось, что это не так.

Отец выбрал других. Выбрал своих драгоценных учеников. Выбрал Разумовского, в котором видел «себя в молодости». Выбрал Величко, в котором видел «будущее имперской медицины». Выбрал всю эту свору преданных щенков, которые смотрели на него с обожанием и ловили каждое слово.

А родному сыну… родному сыну достались холодные взгляды и вечное разочарование. Скупые похвалы и обильная критика. Формальные поздравления с днём рождения и молчание в ответ на попытки поговорить.

«Ты мог бы стать хорошим лекарем, Денис. Если бы не твой характер».

Эти слова. Эти чёртовы слова. Они до сих пор жгли, как кислота.

Как будто характер — это недостаток. А принципиальность — это порок. Как будто требовательность к себе и другим — это преступление.

Отец никогда не понимал его. Никогда не пытался понять. Для него Денис всегда был разочарованием. Неудачной копией. Бракованным изделием, которое не оправдало ожиданий. Сыном, которого стыдно представлять коллегам. Наследником, который не унаследовал ничего важного.

Что ж.

Денис доел яблоко и швырнул огрызок в мусорную корзину. Попал. Конечно, попал. Он редко промахивался. В чём-либо.

Теперь он покажет отцу, кто на самом деле был прав. Покажет, что его драгоценные ученики — не более чем сентиментальные дураки, которые нарушают закон ради красивых жестов и громких слов. Покажет, что система, которую отец всегда презирал, — эта бюрократическая машина, бесконечные протоколы и параграфы — сильнее любого «призвания» и «лекарского долга». Сильнее всего, во что верил отец.

Удар по Величко — это удар по Разумовскому.

Удар по Разумовскому — это удар по отцу. По его идеалам.

По его умению разбираться в людях и его вере в то, что «хороший лекарь важнее хорошего протокола».

И когда дело будет закрыто, а виновные будут наказаны. Отец увидит, как рушатся карьеры его любимчиков и горят их мечты, как превращается в пыль всё, во что они верили…

Денис не знал, что именно он почувствует в этот момент. Удовлетворение? Торжество? Радость победителя?

Неважно. Главное — сделать. Главное — победить и доказать.

А что будет потом… потом разберёмся.

Стук в дверь прервал его размышления.

Три коротких удара. Уверенных, но не наглых.

Денис быстро убрал рапорт в папку, спрятал папку в ящик стола. Придал лицу выражение скучающего равнодушия — маску, которую он носил так часто, что она почти срослась с кожей. Откинулся в кресле, скрестил руки на груди.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился Разумовский.

Денис готовился ко многому. Продумал десятки сценариев, сотни вариантов развития событий, тысячи возможных реплик и ответов на них.

Он ждал агрессии. Криков. Угроз. «Я тебя уничтожу». «Ты за это ответишь». «Ты не знаешь, с кем связался». Стандартный набор человека, загнанного в угол. Денис знал, как отвечать на такое. Холодно, спокойно, с лёгкой насмешкой. Дать противнику выплеснуть эмоции, а потом добить фактами.

Или наоборот — мольбы. Попытки договориться. «Давай решим это по-хорошему». «Что тебе нужно?». «Назови свою цену». Тоже стандартный набор, только для другого типа людей. Денис знал, как отвечать и на такое. С показным сочувствием, которое ничего не значило.

Но Разумовский не кричал и не молил.

Он стоял на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на Дениса с выражением… с каким выражением? Денис не мог его определить. Не агрессия, не страх, не отчаяние. Что-то другое. Что-то, чему он не знал названия.

Разумовский выглядел спокойным.

Не напряжённо-спокойным, как человек, который сдерживает эмоции из последних сил. А просто спокойным. Расслабленным. Как человек, который пришёл обсудить погоду или расписание дежурств. Как человек, у которого нет ни единой проблемы в жизни.

Это было… странно. Неправильно. И… тревожно.

— Денис Александрович, — Разумовский кивнул с вежливостью, которая показалась Денису почти оскорбительной. — Не помешал?

— Чего тебе?

Грубо. Слишком грубо. Денис мысленно выругался. Нельзя показывать, что противник его беспокоит. Нельзя давать ему это преимущество.

Но Разумовский, похоже, не заметил грубости. Или сделал вид, что не заметил.

— Хотел попросить об услуге, — сказал он всё тем же спокойным, ровным голосом.

Вот оно. Сейчас начнётся. Сейчас посыплются предложения, обещания, посулы. «Давай договоримся». «Я могу быть полезен». «У меня есть связи».

Денис приготовился к отказу. Приготовился насладиться разочарованием в глазах противника.

— Какой именно?

— Перед тем как ты отправишь жалобу в Гильдию, — Разумовский чуть наклонил голову, — я бы хотел провести финальное освидетельствование пациентки. С твоим участием, разумеется. Как аудитора.

Денис моргнул.

Это было… неожиданно. Это было не по сценарию. Это было…

— Зачем? — спросил он, не сумев скрыть удивления.

— Протокол, — Разумовский пожал плечами. — Финальный осмотр пациента в присутствии аудитора перед закрытием дела. Стандартная процедура. Ты же любишь, когда всё по правилам?

Денис не нашёлся с ответом. В словах Разумовского была логика. Раздражающая, неудобная, но неопровержимая логика.

И тогда он понял.

Разумовский хочет привести его к койке умирающей старухи. Показать бедную больную женщину, измученную болезнью и судьбой. Рассказать душещипательную историю о том, как она попала на улицу, как страдала и мечтала о помощи. Попытаться надавить на жалость, разбудить совесть, вызвать сочувствие.

Наивно.

Денис позволил себе усмехнуться. Не широко, но достаточно, чтобы Разумовский понял: его манёвр раскрыт.

— Хочешь, чтобы я прослезился над её подушкой? — спросил Денис, не скрывая насмешки. — Проникся состраданием и передумал?

— Хочу, чтобы всё было по протоколу, — Разумовский снова пожал плечами. — Ты же сам говоришь: документы должны быть безупречны. Финальный осмотр — часть процедуры. Если его не будет, кто-нибудь может придраться.