Я загибал пальцы, как он делал раньше, когда перечислял «признаки алкоголизма».

— Спутанность сознания, заторможенность, сонливость — это не деменция. Это гипотиреоидная энцефалопатия. Мозг работает медленнее, потому что ему не хватает гормонов. Но он работает. Он не разрушен. Он просто… спит. Ждёт, когда его разбудят.

Я шагнул ближе к Грачу. Он невольно отступил, но упёрся спиной в стену и остановился.

— Упаковка L-тироксина стоит десять рублей, Денис. Десять. Меньше, чем пачка хороших сигарет. Меньше, чем чашка кофе в приличном заведении. Через неделю правильного лечения сойдут отёки. Через две — нормализуется температура и пульс. Через месяц к ней вернётся ясность ума. Она будет помнить своё имя. Вспомнит свой адрес и жизнь, которая была. Она сможет разговаривать, думать, принимать решения.

Я наклонился к нему, сокращая дистанцию до минимума. Так близко, что видел каждую пору на его коже, каждую капельку пота на лбу.

— Она не овощ, Денис. И уж точно не списанный материал.

Моя рука указала на кровать, на неподвижное тело под одеялом.

— Она человек. Человек, которого ты списал в утиль, потому что тебе было лень прочитать историю болезни. Тебе было удобнее поверить в свои предрассудки, чем потратить десять минут на нормальный осмотр. Ты посмотрел на бомжиху и решил, что она не стоит твоего драгоценного внимания.

Грач открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Это… — его голос был хриплым, надломленным, словно он только что пробежал марафон. — Это ничего не меняет!

Он вскинул голову, и я увидел в его глазах то, что ожидал увидеть: страх, переходящий в ярость. Загнанный зверь, который понимает, что попал в ловушку, и готов рвать глотку каждому, кто приблизится.

— Она бомж! — выкрикнул он. — У неё нет страховки! Нет денег! Социальный статус…

— Социальный статус, — я перебил его, и мой голос был спокойным. Почти ледяным, — не влияет на биохимию крови. Социальный статус не отменяет шрам на шее. Он не превращает гипотиреоз в алкоголизм. Социальный статус не даёт права лекарю ставить диагнозы на глазок — по внешнему виду, одёжке и запаху, блин.

Я шагнул назад, но не потому, что отступал. Просто так было удобнее. Так я мог видеть его целиком — от побелевших кулаков до трясущихся губ.

— Ты хотел уничтожить Семёна за то, что он нарушил протокол? — спросил я. — За то, что он взял скальпель, не имея допуска? За то, что он принял решение, которое не имел права принимать?

Я не ждал ответа. Ответ был не нужен.

— Семён — ординатор второго года. Новичок. Желторотый птенец, который только учится летать. Но он лекарь, Денис. Настоящий лекарь. Он посмотрел на эту женщину и увидел человека, которого можно спасти. Не бомжиху и социальный балласт. А человека. И уж точно не статью расходов. И он взял скальпель, потому что это был единственный способ её спасти.

Я сделал паузу.

— А ты — опытный диагност. Выпускник Владимирской академии. Аудитор Диагностического центра теперь. Человек, который годами оттачивал навыки постановки диагнозов. Ты посмотрел на эту женщину и увидел… что? Что ты увидел, Денис?

Молчание.

— Ты увидел подтверждение своих ожиданий. Ты увидел то, что хотел увидеть. Бомжиху-алкоголичку, которая сама виновата в своих бедах. Безнадёжный случай, на который не стоит тратить ресурсы. Удобную мишень для твоего рапорта.

Я покачал головой.

— Ты ослеп, Денис. Так долго увлекался своей местью и мыслями о том, как мне насолить — что разучился видеть людей. Ты хотел отомстить отцу и чуть не погубил пациента.

— Не смей… — начал он, но я не дал ему договорить.

— Ты забыл, зачем мы здесь. Забыл, для чего нужна медицина. Забыл, что означает слово «лекарь». Ты превратил пациентов в патроны для своей войны. В расходный материал для своих интриг. В инструменты для мести.

— НЕ СМЕЙ!!!

Его крик отразился от стен палаты. Мониторы возмущённо запищали, датчики задёргались. Где-то за дверью послышались встревоженные голоса — медсёстры, наверное, услышали и забеспокоились.

Но я не обратил на это внимания.

— Ты хотел ударить по мне через Семёна. Хотел доказать Шаповалову, что он воспитал плохого ученика. Что его методы не работают. И его вера в людей — наивность и глупость.

Лицо Грача пошло красными пятнами. Он трясся — от ярости, унижения и бессильной злобы.

— Ты готов был дать этой женщине умереть, — я указал на кровать, — лишь бы добиться своего и доказать свою правоту. Лишь бы нанести удар по отцу.

— ЗАТКНИСЬ!!! — он рванулся ко мне, и на секунду мне показалось, что сейчас он ударит. — НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ ОБ ОТЦЕ!!! НЕ СМЕЙ!!!

Я не отступил. Стоял неподвижно, глядя ему в глаза.

— Ты мститель. Маленький, обиженный мститель, который не может простить отцу… чего? Того, что он любил свою работу больше, чем тебя? Того, что он верил в своих учеников? Того, что он не оправдал твоих ожиданий — или ты не оправдал его?

— ХВАТИТ!!!

— И как лекарь, — я закончил спокойно, словно не замечая его крика, — ты сегодня облажался. Пропустил диагноз, который студент третьего курса поставил бы при правильном сборе анамнеза. Шрам на шее виден невооруженным глазом. Анализы кричат о гипотиреозе. Но ты не смотрел. Не хотел смотреть. Потому что тебе было неинтересно. Потому что для тебя она была не пациенткой, а инструментом. Хотя я знаю точно, что ты приходил сюда, когда искал компромат на Семена. Ты осматривал её и пропустил главное. Но зато не пропустил отсутствие страховки, чтобы оплатить установленный протез.

Грач задыхался. Его лицо было багровым, на шее вздулись вены, глаза налились кровью.

— Это… — он хватал ртом воздух, — это лирика… демагогия… ты пытаешься увести разговор…

— Нет, Денис. Это факты. Холодные, неопровержимые факты. Ты, опытный диагност, аудитор, гроза нарушителей протоколов — пропустил очевидное. И теперь пытаешься это скрыть за криками и угрозами.

Он стиснул кулаки так, что побелели костяшки.

— Пытаешься замазать факты красивыми словами, да⁈ — он почти шипел. — Пытаешься заговорить мне зубы⁈ Но факты остаются фактами, Разумовский! Двести тысяч рублей потрачены на бомжиху без страховки! Это нецелевое расходование средств! Это нарушение закона! И никакие… — он задохнулся, — никакие твои диагнозы этого не отменят!

Он ткнул в меня пальцем.

— Где деньги⁈ Вот главный вопрос! Где деньги на её лечение⁈ Касса пуста! Страховки нет! Родственников нет! Кто заплатит⁈

Его голос сорвался на визг.

— Я уничтожу вас бумагами! Всех! И тебя, и твоего Величко, и вашу драгоценную Кобрук! У меня есть документы! У меня есть факты!

Он торжествующе оскалился — последняя попытка человека, который цепляется за соломинку.

— Где деньги, Разумовский⁈ Отвечай!

Я молча достал из внутреннего кармана халата сложенный лист бумаги.

Протянул ему.

Грач осёкся на полуслове. Уставился на бумагу, как на ядовитую змею, которая вдруг появилась из ниоткуда.

— Что это?

— Читай.

Он выхватил лист из моих рук. Развернул.

Я видел, как его глаза бегают по строчкам. Слева направо, сверху вниз. Как расширяются зрачки. Кровь отливала от лица, делая его серым, землистым, почти таким же, как кожа Настасьи Андреевны.

— Платёжное поручение, — пояснил я, хотя он и сам видел. — Номер четыреста двенадцать от сегодняшнего числа. Сумма — двести тысяч рублей.

Грач молчал. Губы шевелились, беззвучно повторяя то, что он читал.

— Назначение платежа — «Грант на лечение сложных клинических случаев в рамках научно-практической программы Диагностического центра». Плательщик — Диагностический центр при Муромской центральной больнице, внебюджетные средства. Получатель — касса той же больницы.

Я позволил себе едва заметную улыбку.

— Обрати внимание на печать в правом нижнем углу.

Он посмотрел. Синий оттиск. Круглая печать с гербом. И одно слово, отпечатанное красными чернилами поверх:

«ОПЛАЧЕНО».

— Семён действовал в рамках бюджета моего Центра, — сказал я спокойно. — Пациентка включена в программу изучения редких эндокринных патологий. Все расходы, все до последней копейки, покрыты из внебюджетных средств Диагностического центра.