Она не знала, что сейчас станет главной актрисой в маленьком спектакле, который решит её судьбу.

Аппарат ИВЛ мерно шипел в углу.

Шшш-клац. Шшш-клац.

Ритм искусственного дыхания, заменивший ей собственное. Мониторы показывали стабильные цифры: пульс семьдесят два, давление сто десять на семьдесят, сатурация девяносто семь процентов. Идеальная пациентка. Тихая, послушная, не доставляющая хлопот.

Если не считать того, что внутри неё тикала бомба.

Дверь открылась, впуская полоску света из коридора.

Первым вошёл Тарасов. Его массивная фигура заполнила дверной проём, заслонив свет на мгновение. Лицо было хмурым, как грозовая туча перед бурей. Брови сведены к переносице, челюсть напряжена, в глазах — смесь раздражения и усталости. Он явно не понимал, зачем его выдернули из кабинета МРТ, где он битый час пытался найти хоть что-то на снимках, которые упорно показывали норму.

— Илья Григорьевич, — буркнул он вместо приветствия. — Надеюсь, это важно. У меня там ещё тридцать срезов не просмотрено.

— Важнее, чем ты думаешь, — приподнял бровь я. Скоро твоя спесь будет сбита.

За ним вошла Зиновьева. Она выглядела усталой и раздражённой, что для неё было необычно. Обычно она держала марку, сохраняла безупречный вид при любых обстоятельствах. Но сейчас её причёска слегка растрепалась, пряди выбились из идеального пучка. Под глазами залегли тёмные тени, которые не мог скрыть даже искусный макияж. Халат был застёгнут криво, на один крючок.

Профессиональное фиаско никого не красит. Даже таких железных леди, как Александра Зиновьева.

— Что случилось? — спросила она, окидывая взглядом палату. — Ухудшение состояния пациентки?

— Нет. Улучшение моего понимания.

Она подняла бровь, но промолчала. Ждала объяснений.

Последним вошёл Семён. Он, в отличие от остальных, не выглядел недовольным или раздражённым. Скорее, заинтригованным. В его глазах горело то особенное любопытство, которое отличает настоящего врача от ремесленника. Именно оно заставляет копать глубже, искать дальше, не сдаваться перед загадками.

Хороший парень. Из него выйдет толк, если не сломается раньше времени.

— Ордынская и Коровин сами пошли за результатами анализов в лабораторию, — доложил Семён. — Сказали, что могут задержаться.

Пока лаборатория диагностического центра функционировала не в полную силу, приходилось взаимодействовать с больницей. Но этим двоим как раз представление требовалось меньше всего.

— Начнем без них. Закройте дверь, — сказал я. — И соблюдайте тишину. То, что я собираюсь показать, требует полной концентрации.

Семён закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко в тишине палаты.

Тарасов скрестил руки на груди — его любимая поза, выражающая скептицизм и готовность к конфронтации.

— Похоже на цирк, — пробурчал он. — У нас пациентка на ИВЛ, МРТ не показывает ничего, все анализы чистые, и вместо того чтобы искать решение, мы устраиваем тайные собрания в полумраке? Может, ещё свечи зажжём и духов вызовем?

— Позовем, если понадобится, — я постарался, чтобы мой голос был как можно более строгим, показывая кто здесь главный. Сомневаюсь, что он понял даже с этого раза. Таких людей нужно долго и упорно учить. — Но пока обойдёмся музыкой.

— Музыкой? — Зиновьева переглянулась с Тарасовым. — Илья Григорьевич, вы хорошо себя чувствуете? Может, вам стоит отдохнуть?

— Я в полном порядке, Александра. Никогда не чувствовал себя лучше. Потому что я нашёл ответ.

— Нашли? — она не смогла скрыть скептицизм в голосе. — И что же это? Какой-то редкий синдром, который мы все пропустили? Экзотическая болезнь из тропиков?

— Кое-что попроще. И одновременно посложнее.

Я достал телефон из кармана халата и положил его на тумбочку у кровати.

— Сейчас я включу музыку. Скрипичный концерт, если быть точным. Ваша задача — смотреть на монитор и на пациентку. Ничего не говорить, ничего не делать. Только наблюдать. Внимательно. Очень внимательно.

— Музыку? — Тарасов недовольно крякнул. — Будем лечить её музыкой? Серьёзно? Может, ещё гомеопатию попробуем? Или акупунктуру? Или танцы с бубном?

— Глеб, — я посмотрел ему в глаза, не отводя взгляда, — если ты не прекратишь, я поставлю твое нахождение в команде под вопросом. Дай мне пять минут.

Мы смотрели друг на друга. Два упрямых мужика, ни один из которых не хотел уступать. В воздухе повисло напряжение, почти осязаемое.

Тарасов первым отвёл глаза. Махнул рукой — жест, выражающий смесь раздражения и капитуляции.

— Ладно. Пять минут.

В новых коллективах всегда так бывает. Находятся люди, которые думают, что могут прогнуть начальство и заставить его плясать под свою дудку. Тарасов был как раз из таких. Бывший военный лекарь проверял меня на прочность. У него ничего не получится. Я знаю как управлять такими людьми.

Я взял телефон и открыл музыкальное приложение. Нашёл нужный трек — скрипичный концерт. Высокие ноты, чистые и пронзительные. Именно то, что нужно.

— Смотрите на монитор, — повторил я. — На кривую пульса. И слушайте.

Я нажал кнопку воспроизведения.

Скрипка запела.

Звук был тихим, едва слышным, как далёкий голос. Мелодия медленная, печальная.

Я смотрел на мониторы. Зелёная кривая пульса бежала по экрану ровными зубцами. Семьдесят два удара в минуту. Стабильно. Никаких изменений.

Пока.

Зиновьева нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Тарасов демонстративно посмотрел на часы. Семён стоял неподвижно, впившись взглядом в экран монитора.

Я прибавил громкость.

Мелодия стала отчётливее. Скрипка пела, переливаясь от низов к верхам, и среди потока нот раз за разом возвращалась к ней — к открытой струне «ля». Четыреста сорок герц. Нота, от которой настраивают все инструменты мира. Нота, которую скрипачка слышит тысячи раз за день.

И тогда я увидел.

Кривая пульса дрогнула. Почти незаметно для неопытного глаза. Крошечное отклонение от ровной линии, которое можно было бы списать на артефакт или помеху.

Но я-то знал, куда смотреть.

— Видите? — спросил я тихо.

— Что именно? — Тарасов нахмурился. — Я вижу нормальную кривую. Может, небольшой дрейф базовой линии, но это…

— Смотрите внимательнее. На ритм.

Кривая дрогнула снова. И снова. Мелкие колебания, едва уловимые, но отчётливые, если знаешь, что искать. Они появлялись не случайно. Они появлялись в такт музыке.

— Что за… — Зиновьева шагнула ближе к монитору, наклонилась, вглядываясь в экран. — Это синхронизация? С музыкой?

— Именно.

Я прибавил громкость ещё.

Скрипка взяла высокую ноту и держала её, вибрируя и переливаясь. Звук заполнил палату, отражаясь от стен, проникая в каждую клетку тела.

И вместе с ней завибрировала кривая на мониторе.

Это уже нельзя было списать на артефакт. Это было очевидно. Пульс подскочил с семидесяти двух до восьмидесяти. Потом до восьмидесяти пяти. Кривая задрожала, как струна под смычком.

Давление качнулось вверх. Сто пятнадцать на семьдесят пять. Сто двадцать на восемьдесят.

— Чёрт возьми, — прошептал Семён. — Оно реагирует. Её тело реагирует на музыку.

— Это артефакт, — сказал Тарасов, но в его голосе уже не было уверенности. Он цеплялся за рациональное объяснение, как утопающий за соломинку. — Помехи от динамика телефона. Электромагнитное излучение влияет на датчики…

— Проверим.

Я выключил музыку.

Тишина обрушилась на палату. Только шипение аппарата ИВЛ нарушало её.

Шшш-клац. Шшш-клац.

И кривая мгновенно успокоилась.

Пульс вернулся к семидесяти двум. Давление опустилось до ста десяти на семьдесят. Как будто ничего не было. Как будто последние две минуты — просто сон.

— Совпадение, — Тарасов покачал головой, но его голос звучал неуверенно. — Случайное совпадение. Спонтанные колебания…

— Спонтанные колебания, которые точно совпадают с моментом включения и выключения музыки? — я усмехнулся. — Глеб, ты, конечно, хирург, а не статистик, но даже ты должен понимать, насколько это маловероятно.