Зиновьева заняла своё обычное место справа от меня. Её лицо было бледным, но глаза горели тем особенным светом, который появляется у учёных, столкнувшихся с чем-то невероятным. Она держала в руках планшет и то и дело что-то в нём отмечала — наверняка уже составляла список вопросов и гипотез.

Тарасов сидел напротив, откинувшись в кресле и скрестив руки на груди. Его лицо было мрачным, как туча перед грозой. Он явно переваривал увиденное на УЗИ и ему это не нравилось. Не нравилось, что его картина мира дала трещину. Не нравилось, что придётся признать невозможное возможным.

Семён устроился рядом с Тарасовым, но чуть в стороне, как будто не решаясь занять место в первом ряду. Его глаза были широко раскрыты, губы слегка приоткрыты — выражение человека, который пытается усвоить слишком много информации за слишком короткое время.

Коровин занял своё привычное место в углу, у кофемашины. Старик выглядел задумчивым, его морщинистое лицо было непроницаемым. Он видел многое за свою долгую жизнь в медицине. Возможно, даже кое-что похожее на нынешний случай.

Ордынская забилась в самый дальний угол, как всегда пытаясь быть незаметной. Но я заметил, что она не сводит глаз с экрана, на котором застыло изображение опухоли. В её взгляде было что-то странное. Не страх, не отвращение. Что-то похожее на… узнавание?

И Артём Воронов. Мой старый друг, лучший анестезиолог больницы, которого я с боем выцарапал у Кобрук. Он сидел чуть в стороне от остальных, молча наблюдая за происходящим. Его присутствие здесь означало только одно: я уже принял решение. Осталось убедить остальных. И заставить их подчиниться.

— Итак, — начал я, когда все расселись, — подведём итоги. Мы знаем, что это. Гломусная опухоль или невринома, точный гистологический диагноз получим после удаления и гистологического исследования. Мы знаем, где она находится — в области нижнего ствола плечевого сплетения, прямо на нервном стволе. Мы знаем, как она работает — резонирует на частоте четыреста сорок герц, посылая хаотичные импульсы по окружающим нервам.

Я обвёл их взглядом.

— Вопрос: как её убрать?

Зиновьева немедленно подняла руку — рефлекс отличницы, въевшийся с университетских времён.

— Лучевая терапия. Стереотаксическое облучение. Современные линейные ускорители позволяют с точностью до миллиметра направить пучок излучения на опухоль, минимизируя повреждение окружающих тканей. Кибернож, гамма-нож, протонная терапия — вариантов много.

— Минимизируя, — повторил я. — Не исключая. Минимизируя.

— Да, но…

— Александра, опухоль размером с рисовое зерно, окружённая сотнями нервных волокон. Эти волокна находятся буквально в миллиметрах от неё. Некоторые — в долях миллиметра. Даже самый точный луч, даже самый современный аппарат не может гарантировать, что не заденет соседние структуры. А лучевое повреждение нервов необратимо.

— Но риск операции ещё выше! — возразила она. — При хирургическом вмешательстве…

— При хирургическом вмешательстве я контролирую каждое движение скальпеля. Я вижу, что режу. Я могу остановиться, если что-то пойдёт не так. Луч — это выстрел вслепую. Один раз нажал кнопку — и дальше уже ничего не изменишь.

Зиновьева нахмурилась, но замолчала. Она понимала логику. Не соглашалась с ней, но понимала.

— Химическая абляция, — предложила она после паузы. — Введение склерозирующего агента непосредственно в опухоль через пункционную иглу. Этанол, например. Или фенол. Это уничтожит опухолевые клетки изнутри, без необходимости широкого хирургического доступа.

— И что произойдёт с агентом после того, как он уничтожит опухоль?

— Он… — она запнулась.

— Он распространится на окружающие ткани. На нервы, которые находятся в миллиметрах от опухоли. Этанол не умеет различать, где опухоль, а где здоровая ткань. Он сожжёт всё, до чего дотянется.

— Но в литературе описаны успешные случаи…

— Успешные случаи абляции опухолей, которые находились в изолированном пространстве. Не внутри нервного сплетения. Не на самом стволе нерва.

Я повернулся к доске и обвёл опухоль красным маркером.

— Любая химия или радиация сожжёт нервы рядом. Рука повиснет плетью. Она никогда больше не сможет играть. И вряд ли сможет нормально пользоваться рукой вообще. Это не лечение. Это просто другой вид калечения.

— Тогда что? — голос Тарасова прозвучал резко, почти грубо. — Что вы предлагаете, Илья Григорьевич? Молиться?

— Скальпель.

— Скальпель, — он медленно покачал головой. — Вы хотите резать плечевое сплетение. Вручную. Под микроскопом.

— Именно.

— Это безумие.

Он встал, упираясь руками в стол. Его лицо было красным от прилившей крови, глаза сверкали.

— Вы хоть понимаете, о чём говорите? Плечевое сплетение — это не аппендикс, который можно вырвать и выбросить! Там сотни волокон! Каждое отвечает за что-то своё! Движение большого пальца, сгибание локтя, вращение плеча, чувствительность кожи… Всё это проходит через один узел размером с грецкий орех! И вы хотите копаться там скальпелем⁈

— Микроскальпелем. Под оптическим увеличением. С использованием интраоперационного нейромониторинга.

— Да хоть под электронным микроскопом! Хоть с помощью ангелов небесных! Это не операция, это русская рулетка! Одно неверное движение — и она инвалид! Два неверных движения — и она труп!

— Я знаю риски.

— Знаете⁈ — он почти кричал. — И всё равно хотите резать⁈

— Да. И прекрати повышать на меня голос, Тарасов. Мое терпение не бесконечно. Все равно будет по-моему, — твердо сказал ему я.

Мы смотрели друг на друга через стол. Два лекаря, два упрямых мужика, ни один из которых не собирался отступать.

— Я не буду оперировать, — голос Тарасова был твёрдым, как гранит. Он выпрямился, скрестил руки на груди. — Не буду и все. Я хирург, а не часовщик. Я режу органы, а не нервные волокна толщиной в волос. Это работа для бога, а не для человека. Я не возьму этот грех на душу.

— Я и не прошу тебя оперировать.

Он моргнул.

— Что?

— Я буду оперировать сам.

Тишина.

Даже Зиновьева, которая открыла было рот для очередного возражения, застыла с незаконченной фразой на губах.

— Сам? — переспросил Тарасов. — Вы?

— Я. Семён будет ассистировать, — я кивнул в сторону Воронова. — Артём даст наркоз. Он лучший анестезиолог в этом городе, а может, и во всей Империи. Если что-то пойдёт не так, он вытащит пациентку с того света.

— А я? — в голосе Тарасова прозвучала нотка оскорблённого самолюбия.

— Ты на подхвате. Крючки, зажимы, отсос, коагулятор. Всё, что понадобится. Мне нужны твои руки, Глеб. Твои опытные, надёжные руки. Но решения буду принимать я.

Он побагровел.

— Вы… вы понижаете меня до санитара⁈

— Я распределяю обязанности. У каждого своя роль. Ты сам отказался оперировать. Я не могу и не буду заставлять. Но отпустить тебя из операционной тоже не могу. Мне нужна вся команда.

— Это унизительно!

— Это прагматично. Ты хочешь, чтобы пациентка умерла, потому что ты обиделся?

Он открыл рот. Закрыл. Желваки заходили под кожей. Руки сжались в кулаки.

Несколько секунд мы мерялись взглядами. Напряжение в комнате можно было резать ножом.

Потом Тарасов сплюнул. Фигурально, не буквально, хотя я не удивился бы и буквальному плевку.

— Чёрт с вами, — процедил он сквозь зубы. — Делайте что хотите. Но когда всё пойдёт к чёрту, когда она останется без руки или в гробу — не говорите, что я не предупреждал.

— Записано.

Я повернулся к остальным.

— И мне нужна Ордынская.

Тарасов дёрнулся, как от удара током.

— Что⁈

— Елена Ордынская. В операционной. Рядом с пациенткой.

— Да как… — он задохнулся от возмущения. — Она не лекарь! Она даже не медсестра! Она… она… — он не мог найти слов, — Она непонятно кто! С её фиолетовым сиянием! И не маг, и не целитель!

— Именно поэтому она мне нужна.

Я посмотрел на Ордынскую. Она сидела в своём углу, бледная и напуганная, но не сломленная. В её глазах горел огонёк — не страх, а что-то похожее на решимость. Или на готовность доказать свою ценность.