— Потому что обычными средствами тут не обойтись, — продолжал я, обращаясь уже ко всем. — Когда я начну резать, опухоль почувствует это. Даже без музыки она будет реагировать на манипуляции. Механическое раздражение, давление инструментов — всё это может запустить вибрацию.

— И что тогда?

— Тогда она начнёт посылать импульсы по нервам. Тело отреагирует. Спазмы, аритмия, остановка дыхания. Мы это уже видели в палате, помните? Только тогда она была в сознании и мы могли быстро интубировать. На операционном столе, под наркозом, с раскрытой раной — у нас будут секунды. Может, меньше.

Я сделал паузу.

— Мне нужен предохранитель. Кто-то, кто сможет остановить нервный шторм, если он начнётся. Кто-то, кто сможет удержать её сердце и диафрагму под контролем, пока я работаю со скальпелем.

— И вы думаете, что она… — Тарасов мотнул головой в сторону Ордынской. — Что она способна на это?

— Я видел, что она делала с пациентом во время турнира. Видел, как она запустила остановившееся сердце одной силой воли. Видел фиолетовое сияние вокруг её рук.

— Это было один раз! В экстремальной ситуации!

Тарасов смотрел на меня с выражением человека, который только что услышал, что дважды два равняется пяти.

— Я хочу использовать все доступные ресурсы. Включая те, которые не описаны в учебниках. Это не обсуждается, — нужно было заканчивать этот балаган со стороны Тарасова. Его ждет серьезный разговор. Пока я не хотел унижать его при всех, лучше было поговорить лично. Но если он и после разговора тет-а-тет не поймет, придется действовать строже. Пока его натужные попытки поставить под сомнение мое лидерство выглядели смешно.

Я обвёл взглядом команду. Зиновьева — бледная, но собранная. Семён — взволнованный, но готовый. Коровин — спокойный, как всегда. Артём — сосредоточенный, уже прокручивающий в голове протокол анестезии. Ордынская — испуганная, но с огнём в глазах.

И Тарасов. Злой, оскорблённый, но всё ещё здесь. Всё ещё в команде.

— Операция завтра утром, — сказал я. — В восемь ноль-ноль. У нас есть ночь на подготовку. Используйте её с умом.

Я повернулся к двери.

— А сейчас мне нужно поговорить с пациенткой. Объяснить ей, что её ждёт. И дать ей выбор.

— Какой выбор? — спросил Семён.

Я остановился на пороге.

— Жизнь без музыки. Или смерть с музыкой. Посмотрим, что она выберет.

Палата была залита мягким вечерним светом.

Я попросил медсестру отключить верхние лампы и оставить только торшер в углу. Так было уютнее, спокойнее. Не так по-больничному. Инге предстояло принять решение, которое определит всю её дальнейшую жизнь — или её отсутствие. Такие решения не принимают под ярким светом хирургических ламп.

Точнее в других больницах принимают, конечно. Но здесь, в своем диагностическом центре, я хотел чтобы все было чуточку по-другому. Чтобы пациентам было максимально комфортно.

Аппарат ИВЛ был отключён. Трубка извлечена из горла. Это был риск — если бы случился ещё один приступ, мы могли не успеть интубировать повторно. Но мне нужно было поговорить с Ингой. Нужно было услышать её голос. Её решение. Нельзя резать человека, не спросив его согласия.

Можно, конечно. Технически. Юридически даже, в некоторых случаях. Но это было бы неправильно. Не по-человечески.

А спасти…. Спасти я её успею!

Инга лежала на кровати, приподнятая на подушках. Бледная, измученная, с запавшими глазами и пересохшими губами. Без трубки во рту она выглядела почти нормально — если не замечать синяки от пластыря на щеках, катетер в вене, провода, тянущиеся к мониторам.

Её левая рука была зафиксирована в лангете. Пальцы, которые она вывихнула во время первого приступа, ещё долго будут заживать полностью. Сквозь белую ткань проступали очертания опухших суставов. Она то и дело косилась на них с выражением человека, смотрящего на бомбу замедленного действия.

И она была права. Бомба была. Только не в руке, а чуть выше.

Рядом с кроватью стоял стул. Я сел на него, стараясь не возвышаться над пациенткой. Психология важна. Когда врач нависает над больным, это создаёт дистанцию, подчёркивает неравенство. А мне нужен был разговор на равных. Насколько это вообще возможно между врачом и пациентом.

— Инга. Вы меня слышите?

Она кивнула. Медленно, осторожно, как будто боялась, что резкое движение спровоцирует новый приступ. Попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип — сухой, надсадный. Он был точно болезненный.

Интубация никогда не проходит бесследно для связок. Трубка, проведённая между голосовыми складками, неизбежно травмирует их. Обычно это проходит за несколько дней, но первые часы после экстубации говорить больно и трудно.

— Не напрягайтесь. Вот, выпейте.

Я протянул ей стакан с водой. Она взяла его здоровой рукой, сделала несколько осторожных глотков. Поморщилась — глотать тоже было больно.

— Спасибо, — прошептала она. Голос был слабым, еле слышным, но уже узнаваемым. Голос молодой женщины, а не хрипящего механизма. — Гос… господин лекарь…. что… что со мной?

Прямой вопрос заслуживает прямого ответа. Я не люблю ходить вокруг да около, особенно когда речь идёт о жизни и смерти.

— Мы нашли причину ваших приступов.

Её глаза расширились. В них вспыхнула надежда — хрупкая, робкая, готовая погаснуть от первого дуновения ветра.

— Нашли? Правда?

— Правда. В вашей шее, в области плечевого сплетения, есть маленькая опухоль. Очень маленькая, размером с рисовое зёрнышко. Она доброкачественная — это не рак, не метастазы или что-то злокачественное. Но у неё есть одна особенность.

Я сделал паузу, подбирая слова. Как объяснить человеку то, что и лекари с трудом могут понять?

— Она реагирует на звук. На определённую частоту. На ту самую частоту, на которой играет скрипка.

Инга смотрела на меня непонимающе. Её брови сдвинулись, на лбу залегла морщинка.

— Я не… не понимаю. Как опухоль может реагировать на звук?

— Представьте хрустальный бокал, — сказал я. — Вы наверняка видели фокус, когда оперная певица разбивает бокал своим голосом?

— Да, но…

— Это называется резонанс. Когда частота звука совпадает с собственной частотой колебаний предмета, амплитуда колебаний резко возрастает. Бокал начинает вибрировать всё сильнее и сильнее, пока не разбивается.

— И опухоль… как бокал?

— Почти. Она не разбивается, но она вибрирует. И эта вибрация передаётся на окружающие нервы. Вызывает судороги. Спазмы. Сначала в руке. Потом в диафрагме — вы не могли дышать, помните?

Она кивнула. Её лицо побледнело ещё сильнее.

— А что… что будет дальше? Если… если ничего не делать?

— В следующий раз вибрация может добраться до нервов, которые контролируют сердце. Результат — остановка сердца. Смерть.

Я произнёс это спокойно, без драматизма. Факт. Просто факт, который она должна знать.

Инга закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза — одна, единственная, быстро впитавшаяся в подушку.

— Значит, музыка… музыка меня убивает?

— Определённая частота музыки. Частые ноты скрипки. Ля первой октавы, если быть точнее.

— Но это… это все ноты, которые я играю! Половина грифа!

— Я знаю.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде было отчаяние — глубокое, чёрное, бездонное.

— И что теперь? Мне… мне никогда больше нельзя играть?

— Есть два варианта. И вы должны выбрать один из них.

Я достал планшет и открыл на нём схему — упрощённую, понятную для неспециалиста.

— Вариант первый. Не оперировать. Опухоль остаётся на месте. Вы живёте дальше, но в особых условиях. Никакой музыки. Вообще никакой — ни скрипки, ни радио, ни телевизора, если там могут быть эти ноты. Полная тишина. Жизнь в страхе перед любым резким звуком, который может совпасть с вашей резонансной частотой.

— Жизнь без музыки… — прошептала она. — Это не жизнь. Это…

— Это выживание. Да. Но вы будете живы.

— А второй вариант?