Зиновьева стояла у окна, скрестив руки на груди, и её поза выражала крайнее недовольство. Тарасов стоял с видом человека, которого всё это не касается и который предпочёл бы быть где-нибудь в другом месте.

Я вошёл в ординаторскую, и разговоры смолкли. Все головы повернулись ко мне — кто с надеждой, кто с вызовом, кто с молчаливым вопросом.

Хорошо. Значит, авторитет ещё работает.

— Впереди выходные, — начал я без прелюдий и предисловий. Не время для дипломатии. — Но для нас выходных не будет.

Тарасов закатил глаза. Зиновьева поджала губы. Остальные молчали, ожидая продолжения.

— Мы остаёмся в Центре. Дежурство круглосуточное, посменное. Охраняем Ингу.

Несколько секунд стояла тишина. Потом Семён кивнул — коротко, решительно, без лишних слов. Коровин хмыкнул что-то одобрительное. Ордынская подняла голову и тоже кивнула, хотя в её глазах всё ещё плескался страх.

А потом заговорила Зиновьева.

— Простите, что? — её голос звенел от возмущения. — Охраняем? Я не сторожевая собака, Разумовский! Я диагност! У меня высшее образование, два диплома и сертификат по функциональной диагностике! У меня планы на выходные! Я имею право на личное время!

— Саша…

— Не «Саша»! — она шагнула вперёд, и в этот момент была похожа на разъярённую кошку — шерсть дыбом, когти выпущены. — Это не входит в мои должностные обязанности! Если было преступление — зовите полицию! Пусть они охраняют! Мы тут причём⁈

Тарасов встал рядом с ней. Союзники. Оппозиция. Бунт на корабле.

— Она права, — сказал он, и его низкий голос прозвучал веско. — Это бред. Мы лекари, а не охранники. Если есть угроза — пусть разбираются компетентные органы. Мы можем дать показания, написать заявление, что там ещё положено… Но торчать тут всё выходные, как идиоты?

— Глеб…

— Нет, серьёзно, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было что-то похожее на вызов. — Вы хороший лекарь, Разумовский. Я это признаю. Но вы не имеете права требовать от нас такого. Это не армия и не секта.

Я взял паузу. Долгую, неудобную паузу, во время которой смотрел на них обоих — на Зиновьеву с её праведным гневом, на Тарасова с его холодной логикой.

А потом заговорил.

— Полиция будет. Я уже связался с нужными людьми. Но мне нужны не просто охранники. Мне нужны лекари. Люди, которые заметят медицинскую угрозу раньше, чем любой полицейский. Которые поймут, что капельница не та, что препарат подменили, что показатели начали меняться. Охранник увидит человека в белом халате и пропустит его, потому что это «свой». А вы — вы увидите, что этот «свой» делает что-то не так.

Зиновьева открыла рот, чтобы возразить, но я не дал ей такой возможности.

— Это не обсуждается. Кто не согласен — дверь там. Никто вас держать не будет. Но назад дороги не будет тоже. Если вы уйдёте сейчас — вы уйдёте навсегда. Из Центра. Из команды и из моей жизни.

Тишина.

Зиновьева побледнела. Тарасов стиснул челюсти так, что на скулах заиграли желваки.

Я ждал.

Секунда. Две. Три.

Никто не двинулся к двери.

— Вот и отлично, — сказал я, позволив себе едва заметную улыбку. — График дежурств составим через час. А сейчас — все по рабочим местам.

Коридоры Диагностического центра были тихими и пустыми — большинство персонала уже разошлось по домам, радуясь приближающимся выходным. Мои шаги гулко отдавались от стен, и этот звук казался мне почему-то зловещим.

Грач.

Мне нужно было найти его. Посмотреть ему в глаза. Понять, в каком он состоянии, чего от него ждать.

Я достал телефон и на ходу набрал номер Мышкина.

Три гудка. Четыре. Пять.

— Да? — голос Корнелия Фомича звучал усталым и немного раздражённым. Фоном слышались какие-то голоса, шуршание бумаг.

— Корнелий Фомич, нужна помощь. Неофициально.

— Илья, — он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что я почти почувствовал себя виноватым. Почти. — У меня тут завал с делом Курицына. Показания путаются, свидетели отказываются от своих слов, адвокаты строят баррикады… Я по уши в этом болоте.

— Понимаю. Но у меня есть запись с камер. Кое-кто пытался отравить мою пациентку.

Пауза.

— Пытался?

— Мы успели. Она жива. Но он может попробовать снова.

— Кто?

— Есть подозрение, что это Грач. Лекарь, а ныне аудитор центра. Тот самый, который выбыл из конкурса, но его поставили на другую должность.

Ещё одна пауза. Более долгая.

— Видел такого в прямом эфире, да…. Но это серьёзное обвинение, Илья. У тебя есть доказательства?

— Есть запись. Косвенная, но есть. И есть мотив. И есть возможность.

— Хорошо. Я смогу приехать только поздно вечером. Ждёт?

— Ждёт. Но недолго.

— Тогда до вечера.

Связь оборвалась.

Я убрал телефон в карман и свернул к подсобке, которую временно отвели под кабинет аудитора. Маленькая комнатка без окон, с одним столом, одним стулом и одной лампой. Грач сам выбрал это место — видимо, хотел подчеркнуть свой аскетизм и преданность делу.

Дверь была закрыта. Я постучал. Тишина. Постучал снова. Ничего. Толкнул дверь — она оказалась не заперта.

Пусто. Стол чист, стул аккуратно задвинут, лампа выключена. Ни следа хозяина.

— Сбежал, — констатировал Фырк, материализуясь у меня на плече. — Говорил же тебе. Поджал хвост и уехал в Москву или Тюмень… Или куда там он ползёт зализывать раны?

— Не думаю.

— Почему?

— Он не закончил. Инга жива. Центр работает. Его миссия — провалена. Такие, как он, не отступают после первой неудачи. Они удваивают ставки.

Фырк скептически хмыкнул.

— Ну-ну. И где же нам искать этого гения злодейства?

Хороший вопрос. Где искать человека, который только что совершил покушение на убийство и, вероятно, не понимает, что его раскрыли?

Интуиция подсказывала ответ. Или не интуиция — скорее, знание человеческой психологии.

Кафе.

Больничное кафе в основном здании больницы. Место, где Грач проводил большую часть своего свободного времени, поглощая свои бесконечные яблоки.

Я направился к переходу между корпусами.

Стеклянная стена больничного кафе открывала вид на весь зал — столики, стойку с выпечкой, несколько посетителей, рассеянных по помещению.

И Грач.

Он сидел за угловым столиком, и перед ним высилась настоящая гора огрызков. Пять, шесть, семь… я сбился со счёта. Он ел яблоки с какой-то маниакальной сосредоточенностью, откусывая большие куски и почти не жуя, глотая их целиком, как удав глотает добычу.

Его вид был… болезненным. Другого слова не подобрать. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, руки слегка дрожали. Он выглядел как человек, который не спал несколько суток. Или как наркоман в ломке.

— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым, — с ним что-то не так. Я чую… странное. Его аура дёргается, как будто внутри у него что-то горит.

— Я знаю, Фырк. Я знаю. Он нервничает из-за содеянного. И ему нужна помощь.

Разговор с Шаповаловым всплыл в памяти. Детство Дениса. Непереносимость белка. Приступы после мясной пищи. Яблоки — единственное, что его организм мог переваривать без последствий.

Я уже собирался толкнуть стеклянную дверь кафе, войти, сесть напротив этого яблочного маньяка и посмотреть ему прямо в глаза, когда телефон в кармане халата завибрировал, требуя внимания.

На экране высветилось имя Вероники, и я, не задумываясь, принял вызов, ожидая услышать что-то вроде «когда ты вернёшься» или «папа спрашивает про обед». Но то, что донеслось из динамика, заставило моё сердце ёкнуть в самом плохом смысле этого слова.

— Илья! — её голос был полон такого отчаяния, такой паники, что я не сразу узнал в нём свою Веронику, всегда спокойную, всегда собранную, даже когда вокруг рушился мир. — Срочно! Приходи!

— Что случилось⁈ — я уже разворачивался, уже искал глазами ближайший путь к реанимации, уже чувствовал, как адреналин впрыскивается в кровь. — Что с отцом⁈