— И Грач не смог?

— Грач сбился на втором шаге. Считал на пальцах, путался, терял нить. И это при том, что он не идиот — окончил Владимирскую академию с отличием, пишет научные статьи, ставит сложнейшие диагнозы. Такие люди не забывают, сколько будет сто минус семь.

Фырк спрыгнул со спинки кровати и подлетел ко мне, устроившись на подоконнике.

— Может, просто стресс? Ты его только что размазал по стенке, любой бы растерялся. Я вон тоже иногда забываю, сколько орехов спрятал, когда меня кто-нибудь напугает.

— Стресс влияет на когнитивные функции, это правда. Но не до такой степени. Не на базовую арифметику. Если взрослый образованный человек в стрессе не может отнять семь от ста — это уже не стресс, Фырк. Это органика.

— И причем она здесь?

— Органическое поражение мозга. Что-то, что физически мешает нейронам работать правильно. Что-то, что отравляет его изнутри.

Я замолчал, собирая в единую картину все те разрозненные наблюдения, которые накопились за последние часы.

Раздражительность — патологическая, неконтролируемая, с провалами в памяти после вспышек.

Худоба — при том, что он постоянно что-то жуёт. Яблоки, фрукты, углеводы.

Желтушность склер — едва заметная, но она есть.

Когнитивные сбои под нагрузкой.

— У меня есть догадка, Фырк, — сказал я медленно, взвешивая каждое слово. — Грач не просто мудак с тяжёлым характером, который ненавидит весь мир и собственного отца в особенности. Он болен. По-настоящему, физически болен. И, возможно, болен с самого детства.

— Болен чем?

— Пока не скажу. Сначала нужно проверить. Собрать анамнез, поговорить с теми, кто знает его давно.

Фырк задумчиво пошевелил усами.

— А если ты прав? Что тогда? Будешь его лечить? Человека, который только что пытался уничтожить твоего ученика и разрушить твою карьеру?

Хороший вопрос. Очень хороший вопрос, на который у меня пока не было ответа.

— Сначала факты, — сказал я. — Потом решения.

— Мудро, — согласился Фырк. — Хотя и скучно. Я бы на твоём месте просто плюнул на него и забыл. Пусть сам разбирается со своими проблемами, раз такой умный.

— Ты бурундук. У вас другая система ценностей.

— Зато простая и понятная! Кто-то украл орех — дай ему по морде. Кто-то пытался тебя сожрать — беги. Никаких сложных моральных дилемм и ночных терзаний совести!

Я невольно усмехнулся. Иногда мне казалось, что Фырк со своей примитивной философией понимает жизнь лучше, чем все мудрецы мира вместе взятые.

Я не успел дойти до двери палаты, когда она распахнулась сама, едва не заехав мне по носу.

На пороге стоял Семён Величко, и вид у него был такой, будто он только что увидел, как Император пляшет канкан на Красной площади. Глаза круглые, как юбилейные рубли, рот приоткрыт, руки нелепо болтаются вдоль тела.

— Илья! — выдохнул он, заглядывая мне за спину так, словно ожидал увидеть там дымящиеся руины или, как минимум, перевёрнутую мебель и разбитые окна. — Я видел! Грач! Он пулей вылетел из отделения! Весь красный, трясётся, глаза как у бешеной собаки! Чуть санитарку не сбил, та аж поднос уронила! Наш план удался?

Он осёкся, видимо, сообразив, что его вопрос звучит не слишком профессионально.

— Семён, — я поднял руку, останавливая поток слов, — во-первых, успокойся. Во-вторых, зайди и закрой дверь, а то вся реанимация сбежится на твои вопли. В-третьих — мы лекари, а не базарные торговки и не уличные драчуны. Наше оружие — диагнозы, а не кулаки. Мы с Денисом Александровичем просто побеседовали. Культурно, интеллигентно, без рукоприкладства.

— Побеседовали? — Семён шагнул в палату, машинально прикрывая за собой дверь. — И от беседы он так взбесился?

— Мы посмотрели на пациентку, — я кивнул в сторону кровати, где по-прежнему неподвижно лежала Настасья Андреевна, опутанная проводами и трубками. — Обсудили её состояние. Сравнили наши диагностические выводы. И выяснилось, что выводы Дениса Александровича были… как бы это помягче выразиться… несколько поспешными и поверхностными.

Семён подошёл ближе к кровати, скользнул взглядом по мониторам, по капельницам, по неподвижному телу под казённым одеялом. На его лице отразилась работа мысли — он явно пытался сообразить, что именно я мог найти такого, что заставило всесильного аудитора позорно бежать из палаты.

— И как он отреагировал? — спросил он наконец.

— Как и ожидалось, он в ярости. Ну ты сам видел. Клинические признаки микседемы любой студент третьего курса должен отличить от обычной одутловатости пьяницы.

Семён опустил глаза. На его лице появилось выражение, которое я видел у молодых врачей, когда они осознают, что допустили ошибку.

— Я вообще-то их тоже пропустил, — признал он тихо. — Шрам, анализы… Смотрел на неё и видел то же самое, что видел Грач. Бомжиху без документов. Алкоголичку без будущего. Безнадёжный случай, на который и время-то тратить жалко.

— Но ты её прооперировал.

— Прооперировал, — он кивнул. — Потому что она умирала прямо здесь, прямо у меня на глазах.

Он помолчал, глядя на мониторы, словно видел там что-то своё.

— На диагнозы времени не было. На причины, на последствия, на размышления о том, что будет дальше — ни секунды. Только «сейчас». Только «здесь».

Я смотрел на него — на этого молодого лекаря, который ещё совсем недавно был неуверенным ординатором, боящимся собственной тени и десять раз переспрашивающим каждое назначение. Который смотрел на меня снизу вверх и ловил каждое слово. Который сомневался в каждом своём решении и нуждался в постоянном одобрении.

Семён стоял сейчас передо мной и говорил о том, как спас человеческую жизнь.

— В этом разница между тобой и Грачом, Семён, — сказал я. — Ты посмотрел на эту женщину и увидел человека, которого можно спасти. Неважно, кто она, откуда, есть ли у неё страховка и прописка. Ты увидел жизнь, которая ускользает и схватил её за руку. А Грач посмотрел на ту же самую женщину и увидел объект. Статью расходов. Строчку в рапорте. Удобную мишень для своих интриг.

— Ого, двуногий, какой ты сегодня философ! — встрял Фырк, который до этого молча наблюдал за нашим разговором. — Прямо Конфуций с дипломом лекаря! Может, ещё притчу расскажешь? Про доброго самаритянина или там про блудного сына?

— Не мешай, Фырк. Момент серьёзный.

— Но я всё равно нарушил, — сказал Семён, и в его голосе зазвучали нотки сомнения. — Протокол, регламент, все эти бумажки… Если бы Грач довёл дело до конца, если бы подал рапорт в Гильдию…

— Грач ничего не подаст.

— Как это? — он вскинул голову. — У него же полномочия! Документы! Он говорил, что у него всё готово, что это дело на пять минут, что меня лишат лицензии быстрее, чем я успею моргнуть!

— Семён, — я подошёл к тумбочке и взял лежащий там планшет, — Грач аудитор Диагностического центра. А лечение Настасьи Андреевны оплачено из бюджета того же самого Диагностического центра. Внебюджетные средства, грант на изучение сложных клинических случаев. Все документы в порядке, все печати на месте, все подписи собраны.

Я показал ему экран, на котором светилась копия платёжного поручения — с синей печатью, с красным штампом «ОПЛАЧЕНО», со всеми реквизитами и номерами.

— Видишь? Нецелевого расходования не было. Растраты не было. Нарушения закона не было. Грачу просто нечего предъявить — ни тебе, ни мне, ни кому-либо ещё.

Семён уставился на экран, и выражение его лица начало меняться прямо на глазах. Недоверие сменилось пониманием, понимание — изумлением, изумление — чем-то похожим на благоговение. Как у человека, который всю жизнь считал, что чудес не бывает, и вдруг увидел, как вода превращается в вино.

— Но… откуда? Когда? Это же больше двухсот тысяч! Откуда у Центра такие деньги на какой-то грант⁈

— Частные пожертвования. Спонсоры, которым нравится то, что мы делаем. Неважно откуда, Семён. Важно, что бумаги в порядке, и ты чист. Официально, юридически, со всеми печатями — абсолютно чист.