На одной из них — молодой Шаповалов, ещё без седины, с широкой улыбкой на загорелом лице. Рядом с ним женщина — красивая, темноволосая, с мягкими чертами лица. А между ними — маленький мальчик лет пяти или шести, в смешной панамке и с мороженым в руке. Мальчик улыбался в камеру, держа отца за руку, и в его глазах не было ничего, кроме детского счастья.

Денис. Это был Денис. Тот самый Грач, который полчаса назад смотрел на меня с такой ненавистью, что воздух, казалось, должен был воспламениться.

Странно думать, что этот улыбающийся ребёнок с мороженым вырос в человека, который посвятил жизнь мести собственному отцу.

— Двуногий, — голос Фырка раздался у меня в голове, — ты чего завис? На фотку уставился, как баран на новые ворота. Давай уже, спрашивай, что хотел, а то он сейчас подумает, что ты умом тронулся.

— Ничего срочного, — сказал я, отводя взгляд от фотографии и садясь на стул напротив стола. — Просто хотел поговорить. Если у вас есть время, конечно.

Шаповалов кивнул и откинулся в кресле, сцепив руки на животе.

— Время — понятие относительное. Его никогда нет, и оно всегда есть. Зависит от того, для чего. Чаю хочешь? У меня где-то был заварной, настоящий, не эта пакетированная дрянь…

Он полез в ящик стола, пошарил там рукой и виновато развёл руками.

— А, нет, кончился. Вчера последний допил. Забыл купить. Извини.

— Спасибо, не нужно. Я ненадолго.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга через заваленный бумагами стол. Потом Шаповалов чуть прищурился — он явно почувствовал, что этот визит не просто дружеский.

— Ты по поводу Иго… Дениса, — сказал он. Не спросил — констатировал факт, и в его голосе прозвучала нотка обречённости, которую он даже не пытался скрыть.

— Да.

— И?

— Мы поговорили. Вы наверняка уже слышали. Вопрос с Семёном закрыт, финансовые претензии сняты. Диагностический центр покрыл все расходы на лечение пациентки — задним числом, но вполне легально, со всеми печатями. Грачу не к чему придраться.

Шаповалов приподнял седую бровь.

— Как тебе это удалось? Денис… он не из тех, кто легко отступает. Если уж вцепится во что-то — не отпустит, пока не доведёт до конца.

— Я показал ему, что он пропустил очевидный диагноз. Пациентка, которую он записал в безнадёжные алкоголички, на самом деле больна и лечится копеечными таблетками. Он этого не увидел, потому что не смотрел. Не хотел смотреть.

Шаповалов помолчал, глядя куда-то сквозь меня.

— Хм, — произнёс он наконец. — Это… хорошо. Спасибо, что защитил парня. Семён — хороший лекарь. Талантливый, перспективный. Было бы жаль потерять его из-за…

Он не договорил. Не нужно было договаривать — мы оба прекрасно знали, из-за кого.

— Игорь Степанович, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более естественно и непринуждённо, — я хотел спросить вас кое о чём. О Денисе.

Шаповалов вздрогнул. Едва заметно, но я это увидел. Лёгкое напряжение в плечах, мимолётная тень во взгляде.

— Что именно тебя интересует?

— Его детство. Каким он был ребёнком? Как рос, как развивался?

Несколько секунд Шаповалов молчал. Его взгляд ушёл куда-то в сторону, за окно, где качались на ветру ветки старого тополя — в прошлое, в воспоминания, которые, судя по выражению его лица, не приносили ни радости, ни утешения.

— Зачем тебе это, Илья? — спросил он наконец.

— Пытаюсь понять.

— Понять что?

— Его. Что им движет. Почему он такой, какой есть.

Шаповалов горько усмехнулся. Одним уголком рта, без тени веселья.

— Я сам пытаюсь понять его всю жизнь. С того самого дня, как он родился. И знаешь что? Не особо преуспел. Так что если ты рассчитываешь, что я открою тебе какую-то великую тайну…

— И всё же, — мягко настоял я. — Расскажите мне о нём. Каким он был маленьким? Какие у него были особенности?

Шаповалов долго молчал. Так долго, что я уже решил — откажется, замкнётся, переведёт разговор на другую тему. Может, встанет и скажет, что ему пора на операцию, извини, Илья, как-нибудь в другой раз.

Но потом он заговорил.

Медленно, с паузами, словно каждое слово приходилось выдирать из глубины памяти вместе с корнем и комьями земли.

— Денис всегда был… трудным. С первых месяцев жизни. Другие младенцы — они плачут, когда голодные или мокрые, а в остальное время лежат себе спокойно, агукают, улыбаются. А он… он будто родился недовольным. Постоянно хныкал, капризничал, плохо спал. Педиатры говорили — колики, это пройдёт. Потом говорили — зубы режутся, это пройдёт. Потом — характер формируется, это пройдёт.

Он потёр переносицу, словно пытаясь прогнать головную боль.

— Не прошло. Когда он подрос, стало только хуже. Вспыльчивый до невозможности — мог взорваться из-за любой мелочи. Игрушка не там лежит — истерика. Каша не той температуры — швыряет тарелку об стену. Мультик закончился раньше, чем он хотел — вопли на весь дом. Соседи прибегали, думали, мы его бьём. А через пять минут — как ни в чём не бывало. Сидит, играет, смотрит на нас и спрашивает: «Папа, а почему мама плачет?»

— Не помнил, что кричал?

— Иногда — да. Иногда смотрел на нас абсолютно искренне, с настоящим недоумением в глазах, и было видно — он правда не помнит. Не притворяется или играет на публику — он действительно не понимает, что произошло за последние десять минут. Жена называла это «провалами». Я… — он запнулся, — я думал, он просто манипулирует нами. Знаешь, как дети иногда делают — наорал, а потом включил «я не виноват, это не я». Думал, он умный не по годам и нашёл способ избегать наказания.

Я мысленно поставил галочку. Провалы в памяти после эмоциональных вспышек. Пазл продолжал складываться.

— А питание? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более небрежно, словно я просто поддерживаю разговор, а не веду целенаправленный сбор анамнеза. — Как он ел в детстве? Были какие-то особенности?

Шаповалов удивлённо посмотрел на меня.

— Питание? При чём тут питание?

— Просто интересно. Пытаюсь составить полную картину. Иногда мелочи, которые кажутся незначительными, на самом деле очень важны.

Он нахмурился, явно не понимая, к чему я клоню, но всё же ответил.

— Ну… он никогда не любил мясо. Вообще никогда, с самого раннего детства. Жена готовила котлеты, бифштексы, курицу, отбивные — он отворачивался. Буквально — отворачивал голову в сторону и зажимал нос, будто ему подсунули что-то тухлое. Говорил, что от мяса ему плохо. Тошнит, голова болит, «внутри всё крутит» — это его слова.

— Вы заставляли его есть?

— Поначалу — да, конечно. Мы с женой думали, что это капризы. Ребёнок должен есть мясо, это же белок, железо, всё необходимое для роста… Алёна настаивала, ругалась, сидела с ним по часу над тарелкой. Иногда доходило до скандалов.

Его голос стал глуше, и я видел, что эти воспоминания причиняют ему боль.

— И что происходило, когда он всё-таки ел?

— Ему становилось плохо. По-настоящему плохо, не притворство и не капризы. Бледнел, жаловался на головную боль, иногда его рвало. Один раз, помню, после воскресного обеда. Алёна тогда приготовила его любимые, как она думала, тефтели, буквально заставила съесть порцию. Он вдруг начал заговариваться. Нёс какую-то бессвязную чушь, не узнавал нас…

Шаповалов замолчал. На его лице отразилось воспоминание — явно болезненное, явно из тех, что предпочитаешь не ворошить.

— Мы тогда перепугались страшно. Вызвали скорую. Приехали, осмотрели, ничего конкретного не нашли. Сказали — возможно, пищевое отравление, возможно, переутомление, возможно, какой-то вирус. Дали таблетки, уехали. К вечеру он пришёл в себя, будто ничего и не было. Но с тех пор мы перестали его заставлять есть мясо. Махнули рукой. Пусть ест что хочет, лишь бы живой был.

— И что он ел вместо мяса?

— Углеводы в основном. Хлеб, каши, макароны, картошку. Сладкое очень любил — конфеты, печенье, варенье. Фрукты просто обожал, особенно яблоки. Мог съесть килограмм за день, я не преувеличиваю. Жена ругалась, что он портит зубы и испортит желудок, но… — он развёл руками, — по крайней мере, хоть что-то ел. Хоть какие-то калории получал.