Органы Сергея Петровича светились. Не просто работали нормально — они сияли здоровьем, как у двадцатилетнего спортсмена после отпуска в санатории. Печень, которая ещё три дня назад была похожа на изъеденную молью тряпку, теперь выглядела так, будто её только что достали из упаковки. Почки функционировали идеально. Сердце билось ровно и мощно.

Это было невозможно. Это было так же невозможно, как вырастить новую руку за ночь или воскресить мёртвого щелчком пальцев.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был напряжённым, лишённым обычного ехидства. — Я это уже говорил, но скажу ещё раз. Пусто. Слишком гладко. Как будто кто-то покрасил гнилой забор свежей краской. Снаружи — красота, а ткни пальцем — труха посыплется.

Я отключил Сонар и посмотрел на Серебряного. Тот едва заметно кивнул, будто прочитал мои мысли. Впрочем, с менталистами никогда нельзя быть уверенным, что они этого не делают.

— Вероника, — я постарался, чтобы мой голос звучал мягко, но то, что я собирался сказать, мягким не было. — Я не назначал твоему отцу терапию, способную вырастить новую печень за ночь. Такой терапии не существует. Ни в этом мире, ни в каком другом.

Она вздрогнула, будто я её ударил.

— Но… но ты же сам видишь! Он здоров! Анализы…

Она и сама понимала, что такого не бывает, но сейчас защищала отца.

— Анализы показывают то, что им велено показывать, — перебил её Шпак, отлепляясь от дверного косяка и делая несколько шагов в сторону кровати. Его тёмные глаза блестели нехорошим весельем. — Твой папочка сейчас — ходячая витрина. Выставочный образец. Всё красиво, всё блестит, а внутри…

— Леонид, — голос Серебряного прозвучал негромко, но Шпак осёкся на полуслове. — Не нагнетай.

— А что, нужно сюсюкать? — Шпак развёл руками, но тон его стал чуть менее издевательским. — Ладно, объясню по-научному. То, что мы видим — это не исцеление. Это энергетический кредит. Причём под такие проценты, что любой ростовщик удавился бы от зависти.

Сергей Петрович продолжал улыбаться. Эта улыбка начинала меня пугать — она была слишком постоянной, слишком неизменной, как нарисованная на маске.

— Молодой человек, — обратился он к Шпаку тоном снисходительного дядюшки, — я не очень понимаю, о чём вы говорите, но уверяю вас — я чувствую себя прекрасно! Может, чаю? У медсестёр наверняка есть чайник, я могу попросить…

Он начал подниматься с кровати, и это движение — лёгкое, пружинистое, совершенно не свойственное человеку, который три дня назад был при смерти — окончательно убедило меня, что дело плохо.

— Чтобы восстановить ткани с такой скоростью, — продолжил Шпак, проигнорировав предложение о чае, — организм должен откуда-то брать ресурсы. Энергию, материю, жизненную силу — называй как хочешь. Закон сохранения, будь он неладен, работает даже в магии. Если где-то прибыло…

— … значит, где-то убыло, — закончил я за него.

Шпак щёлкнул пальцами и указал на меня, как фокусник на ассистента, угадавшего трюк.

— Именно! Молодец, лекарь, соображаешь. Сейчас этот организм выглядит как конфетка, но скоро — очень скоро — он начнёт рассыпаться. Сначала незаметно. Потом быстрее. А потом…

Он развёл руками, изображая взрыв.

— … пуф. И никакой рентген не поможет, потому что к тому моменту там уже нечего будет сканировать.

Вероника побледнела. Её хватка на плече отца усилилась.

— Вы врёте, — сказала она, но в её голосе не было уверенности. — Вы просто… вы хотите его забрать, да? Увезти в столицу для каких-то своих экспериментов?

— Дочка, — Сергей Петрович похлопал её по руке, и этот жест тоже показался мне каким-то механическим, заученным, — не волнуйся. Эти господа просто перестраховываются. Всё будет хорошо. Всё уже хорошо! Я же здоров!

Он снова улыбнулся — той же самой улыбкой, ни на миллиметр не изменившейся с начала разговора.

Шпак переглянулся с Серебряным. Что-то промелькнуло между ними — безмолвный обмен, понятный только им двоим.

— Игнатий, — сказал Шпак негромко, — помнишь ту сигнатуру, о которой я тебе говорил? Ну, когда мы ещё на подъезде сканировали?

Серебряный чуть наклонил голову. Это могло означать что угодно.

— Сейчас проверю, — Шпак шагнул к кровати. — Не обижайся, дед, это не больно. Ну, почти.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, он резко выбросил руку вперёд.

Не физический удар — я это понял сразу. Никакого контакта, никакого движения воздуха. Но что-то произошло. Что-то невидимое, но ощутимое.

Вероника вскрикнула и отшатнулась, схватившись за голову. Я почувствовал мимолётное давление в висках — отголосок ментального импульса, не направленного на меня, но достаточно мощного, чтобы задеть по касательной.

А Сергей Петрович…

Сергей Петрович не пошевелился.

На долю секунды — может быть, на полсекунды, может быть, на целую секунду — его лицо изменилось. Улыбка исчезла. Глаза остекленели, став пустыми, как витрины закрытого магазина. Черты лица разгладились, превратившись в маску, в восковую фигуру, в манекен из дешёвого универмага.

А потом — щёлк — всё вернулось на место. Улыбка, живой взгляд, морщинки в уголках глаз.

— Ох, что-то в ухе звенит, — Сергей Петрович потряс головой и рассмеялся. — Наверное, давление скачет. Старость — не радость, а, Илья Григорьевич?

— Он пустой, — голос Фырка был хриплым, будто фамильяр только что увидел призрака. — Двуногий, там никого нет! Это… это оболочка! Скорлупа!

Вероника бросилась к отцу, закрывая его собой, будто щитом.

— Хватит! — её голос сорвался на крик. — Прекратите! Что вы с ним делаете⁈

Шпак отступил на шаг, и на его лице было написано удовлетворение исследователя, чья гипотеза только что подтвердилась.

— Видали? — он обернулся к Серебряному, потом ко мне. — Живой человек от такого импульса как минимум вздрогнул бы. Нормальная реакция — страх, боль, дезориентация. Кто послабее — обделался бы, уж извините за грубость. А этот? Этот просто перезагрузился. Как кукла с севшей батарейкой.

Что-то внутри меня щёлкнуло.

Я сделал шаг вперёд, оттесняя Шпака плечом. Не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы он понял — я не шучу.

— Леонид, — мой голос звучал спокойно, но это было спокойствие натянутой струны. Тот самый тон, который я использовал на операциях, когда всё летело к чертям и нужно было, чтобы люди слушались без вопросов. — В моём отделении эксперименты над пациентами проводятся только с моего разрешения. Ты его не спрашивал. Отойди. Сейчас же.

Шпак приподнял бровь. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, оценка.

— Ого, — протянул он. — А лекарь-то зубки отрастил.

Он не двигался с места, и несколько секунд мы стояли, глядя друг другу в глаза. Потом что-то в его взгляде изменилось — может быть, он вспомнил про ту услугу, которую я был ему должен, а может, просто решил, что не стоит устраивать сцену при посторонних.

— Ладно, ладно, — он поднял руки в примирительном жесте и отступил к двери. — Не кипятись, лекарь. Я своё дело сделал. Диагноз подтверждён.

Я повернулся к Веронике. Она стояла перед отцом, бледная, с расширенными от страха глазами, и в этот момент была похожа на маленькую девочку, которую разбудил ночной кошмар.

— Вероника, — сказал я тихо, только для неё. — Останься с ним. Никуда не выпускай. Я сейчас вернусь.

Она кивнула, не сводя с меня глаз. В её взгляде был немой вопрос: «Что происходит? Что с моим отцом?»

Я не мог ответить. Пока не мог.

Жестом я указал менталистам на дверь и вышел первым.

Коридор реанимационного отделения был пуст и тих. Только гудели лампы под потолком да откуда-то издалека доносился приглушённый писк мониторов.

Я отошёл от двери палаты на несколько шагов и остановился, скрестив руки на груди. Серебряный и Шпак последовали за мной. Дверь за нами закрылась с мягким щелчком.

Маски можно было снимать.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал жёстче, чем я планировал. — Теперь объясните мне, какого чёрта здесь происходит. Кто это сделал и зачем?