Переход между старым корпусом и новым Диагностическим центром казался бесконечным. Километры коридоров, лестницы, повороты, ещё коридоры… В экстренной ситуации каждая секунда на счету, а тут приходится бежать марафонскую дистанцию, чтобы добраться от одного корпуса до другого.

Стук моих ботинок эхом отдавался от стен, дыхание становилось всё более рваным, а мысли неслись быстрее, чем ноги.

Рецидив? Неужели мы ошиблись? Опухоль осталась?

Нет, невозможно. Я проверял. Сонаром. Дважды. Трижды. После операции лично убедился, что всё чисто. Никаких остаточных образований, никаких подозрительных теней, никаких…

— Двуногий! — Фырк нёсся рядом со мной, его синяя шерсть стояла дыбом, как у кота, которого напугали пылесосом. — Не может быть! Мы всё вычистили! Я сам проверял после операции, там было чисто, как… как… ну, я не знаю, как в операционной после генеральной уборки! Как в новой кастрюле! Как в…

— Я понял, Фырк. Там чисто.

— Тогда что⁈ Что могло пойти не так⁈ Может, это вообще не связано с операцией? Может, она чем-то упала? Или аллергия? Или… я не знаю… метеорит на неё упал⁈

— Метеорит в реанимации. Очень научная версия.

— Ну а что ты хочешь от бурундука? Я в науке не силён, моя специализация — сарказм и моральная поддержка!

Двери Диагностического центра распахнулись передо мной, и я влетел внутрь, едва не сбив с ног какую-то медсестру, которая несла стопку чистого белья. Девушка ойкнула, простыни разлетелись по полу, но мне было не до извинений.

— Простите! — крикнул я на бегу. — Потом!

Коридор, поворот, ещё поворот. Новое здание, я ещё не успел выучить все маршруты на автопилоте, приходилось думать, вспоминать, соображать на ходу…

Палата номер один. Дверь распахнута настежь. Изнутри — крики, писк мониторов, топот ног. Звуковая дорожка экстренной ситуации, которую я слышал сотни раз и которая каждый раз заставляла сердце биться чаще.

Я ворвался внутрь.

И замер на пороге, пытаясь осмыслить картину, представшую моим глазам.

Инга лежала на кровати, и её тело содрогалось от мышечных спазмов. Но это были не судороги в привычном понимании — что-то другое, что-то более… механическое, что ли.

Мышцы сокращались хаотично, без ритма и смысла, словно кто-то пропускал через них электрический ток. Фасцикуляции. Изо рта шла пена — белая, с розоватым оттенком от крови. Гиперсаливация. Слюнные железы работали на полную мощность, заливая всё вокруг.

Глаза были открыты — и это было страшнее всего. Она была в сознании. Смотрела на столпившихся вокруг врачей, пыталась что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы и бульканье.

И зрачки. Сужены в точки. Две булавочные головки вместо нормальных человеческих зрачков. Миоз в терминальной стадии.

Тарасов и Семён держали её за плечи, не давая упасть с кровати и повредить прооперированную руку. Зиновьева стояла со шприцем наготове, её лицо было сосредоточенным и бледным, как у студентки на экзамене. Коровин маячил у двери, бормоча что-то себе под нос. А Ордынская…

Ордынская прижалась к стене в углу палаты, обхватив себя руками, и в её глазах я увидел тот самый страх, который видел вчера, когда она реанимировала Загорскую.

— Илья! — Семён увидел меня первым, и в его голосе было столько облегчения, что мне стало неловко. Будто я волшебник, который сейчас взмахнёт палочкой и всё исправит. — Слава богу! Мы не понимаем, что происходит! Она была стабильна, а потом…

Монитор над кроватью выдавал хаотичную картину: брадикардия, сердце замедляется до сорока ударов, потом резкий скачок — тахикардия, сто двадцать, сто сорок, снова падение…

— Фырк!

— Уже, двуногий, уже!

Фамильяр нырнул в тело пациентки — я видел, как его полупрозрачная синяя форма скользнула сквозь кожу и исчезла внутри, будто призрак, проходящий сквозь стену. Секунда. Две. Три. Я считал удары собственного сердца, пока ждал результатов разведки.

Фырк вынырнул обратно, и его мордочка выражала полное недоумение.

— Пусто, двуногий! Никакой опухоли, ни следа! Органы чистые, всё в порядке, швы заживают как надо… Но нервы! Нервы горят! Их коротит по всему телу, как старую проводку в панельке! Сигналы идут хаотично, без всякой системы, будто кто-то взял и перепутал все провода местами!

Не опухоль. Не рецидив. Не наша ошибка.

Тогда что?

— Это холинергический криз! — Зиновьева повернулась ко мне, и в её голосе звучала уверенность профессионала, который точно знает, о чём говорит. — Симптоматика стопроцентная, как по учебнику! Миоз, гиперсаливация, бронхоспазм, брадикардия, фасцикуляции… Классическая триада, плюс ещё пара симптомов в нагрузку! Мы ввели атропин, помогло, но симптомы вернулись через десять минут!

Холинергический криз. Отравление ингибиторами холинэстеразы. Нервно-паралитические вещества. Фосфорорганика. Зарин, зоман, табун — из той же оперы.

Но откуда⁈ Она лежит в палате, под наблюдением, в новеньком Диагностическом центре с тройной системой безопасности!

— Сколько атропина ввели?

— Два миллиграмма двадцать минут назад. Потом ещё два, когда симптомы вернулись. Всего четыре.

Четыре миллиграмма. Слоновья доза. Должно было хватить с запасом, чтобы заблокировать все холинорецепторы в организме и ещё соседям осталось. Почему не держит? Почему эффект уходит так быстро?

Инга захрипела, и её тело выгнулось дугой. Спина оторвалась от кровати, мышцы напряглись до предела, на шее вздулись вены. Монитор взвыл — сатурация падала, девяносто, восемьдесят пять, восемьдесят… Бронхи спазмировались, воздух не проходил в лёгкие.

Она задыхалась. На наших глазах, посреди оборудованной по последнему слову техники палаты, она задыхалась, и мы не могли понять, почему.

— Ещё атропин! — приказал я Зиновьевой. — Двойную дозу! Четыре миллиграмма, сейчас!

— Но это же токсическая доза! — Зиновьева побледнела ещё сильнее. — Если мы ошиблись с диагнозом…

— Мы не ошиблись! Делай!

Она метнулась к шкафу с препаратами, руки дрожали, но двигались быстро и точно. Профессионал. Несмотря на все свои закидоны и снобизм — профессионал.

Я склонился над Ингой, пытаясь удержать её, не дать ей повредить прооперированную руку. Мышцы под моими ладонями дёргались и перекатывались, как живые существа под кожей. Её глаза — расширенные от ужаса, с этими жуткими точечными зрачками — смотрели на меня, и губы беззвучно шевелились.

«По… мо… ги…»

— Держись, — я сам не знал, слышит она меня или нет. — Я здесь. Мы разберёмся. Держись.

Зиновьева вернулась со шприцем. Четыре миллиграмма атропина — доза, от которой у здорового человека начались бы галлюцинации и тахикардия — вошли в вену.

Пять секунд. Я считал, глядя на монитор. Десять. Пятнадцать.

Спазмы начали ослабевать. Тело Инги расслабилось, опустилось на кровать. Дыхание — сначала хриплое, судорожное — постепенно выровнялось. Сатурация поползла вверх: восемьдесят пять, девяносто, девяносто три…

Сердечный ритм стабилизировался. Семьдесят ударов. Шестьдесят восемь. Норма.

Все выдохнули. Одновременно, как по команде, будто до этого забыли, как дышать.

— Работает, — Тарасов вытер пот со лба рукавом халата. — Слава всем богам, работает.

Но я смотрел на зрачки Инги. И видел, как они снова начинают сужаться. Медленно, почти незаметно, но неумолимо. Чёрные точки становились ещё меньше, съедая радужку.

Атропин блокирует холинорецепторы. Конкурентный антагонист. Эффект должен держаться минимум час, а то и дольше — особенно при такой дозе. Почему он уходит так быстро? Почему организм не справляется?

Если бы отравление было разовым — укол, таблетка, глоток чего-то ядовитого — пик концентрации уже прошёл бы. Яд распределился бы по тканям, начал метаболизироваться, выводиться… Симптомы ослабевали бы постепенно, а не возвращались волнами.

Но они возвращаются. Снова и снова. Атропин помогает, потом перестаёт помогать. Помогает — перестаёт. Как будто кто-то подливает яд…