Подливает.

Подливает яд.

Прямо сейчас.

Я поднял взгляд на стойку у кровати.

Капельница. Прозрачный пакет с физраствором, соединённый трубкой с катетером в вене Инги. Капли падали ритмично, одна за другой, как метроном. Как часы, отсчитывающие время до смерти.

Кап. Кап. Кап.

— Стоп инфузию! — я бросился к стойке так резко, что едва не опрокинул её. — Перекрыть систему! Немедленно!

Моя рука нашла краник на трубке и повернула его до упора. Поток прекратился. Последняя капля повисла на кончике иглы и медленно сорвалась вниз.

— Илья? — Семён смотрел на меня с недоумением человека, который видит, как его начальник сходит с ума. — Что ты…

— Яд в растворе, — мой голос звучал хрипло, будто я только что пробежал марафон. Впрочем, почти так и было. — Кто-то добавил отраву в капельницу. Она поступала в кровь постоянно, маленькими порциями. Поэтому атропин не держал — его вымывало быстрее, чем он успевал подействовать.

Тишина.

Такая тишина, что было слышно, как гудят лампы под потолком и пищит монитор, отсчитывая удары сердца пациентки.

— Что⁈ — Тарасов первым обрёл дар речи. Его лицо вытянулось, глаза округлились. — Это… это же… Кто мог… Зачем⁈

— Потом, — я снял пакет со стойки, держа его за самые края, стараясь не касаться поверхности больше необходимого. Улика. Отпечатки пальцев. Может быть, следы ДНК. — Сейчас главное — пациентка.

Инга лежала неподвижно, её дыхание было ровным и спокойным, зрачки наконец начали расширяться до нормальных размеров. Без постоянной подпитки ядом атропин делал своё дело, блокируя рецепторы и позволяя организму восстановиться.

— Она стабильна, — Зиновьева проверила показатели на мониторе, и в её голосе слышалось облегчение. — Пульс семьдесят два, ритм синусовый. Сатурация девяносто восемь. Давление сто десять на семьдесят. Всё в норме.

Я выдохнул. Только сейчас почувствовал, как дергается веко. Адреналин, который держал меня на ногах последние полчаса, начал отступать.

— Наблюдение каждые пятнадцать минут, — сказал я. — Атропин держать наготове. Если зрачки снова начнут сужаться — немедленно вводить и звать меня. И никаких капельниц, пока я лично не проверю каждый пакет.

— Понял, — Семён кивнул, и в его глазах я увидел что-то новое. Не просто уважение — понимание. Он начинал понимать, в каком мире мы живём. В мире, где кто-то может прийти в палату к беззащитной пациентке и отравить её капельницу.

Я повернулся к Зиновьевой.

Она стояла, прислонившись к стене, и её обычная надменность куда-то испарилась. Вместо неё было что-то другое — усталость после пережитого стресса, облегчение от того, что всё закончилось хорошо, и, кажется, лёгкое удивление от самой себя.

— Александра.

Она подняла на меня глаза. Большие, серые, без обычного презрительного прищура.

— Как ты поняла? Что это отравление, а не рецидив?

Она моргнула, словно вопрос застал её врасплох. Будто она и сама не до конца понимала, как это произошло.

— Я… ну… — она запнулась, подбирая слова. — Зрачки, слюноотделение, бронхоспазм… Это же база токсикологии. Первый курс, вторая лекция. Классическая триада холинергического криза: миоз, миоз и ещё раз миоз. Оно само как-то всплыло в голове, я даже не думала особо. Просто увидела картину и… собралось, как пазл.

— Ты спасла ей жизнь, Саша.

Зиновьева замолчала. На её щеках появился румянец — яркий, заметный, совершенно не вписывающийся в образ холодной столичной снобки.

— Если бы мы начали искать опухоль, — продолжил я, — делать снимки, готовить к повторной операции, искать несуществующий рецидив… Она бы умерла. Просто умерла, пока мы ковырялись в неправильном направлении. А ты поставила верный диагноз за секунды. По одному взгляду на зрачки. Это не «база токсикологии», Саша. Это талант. Блестящая работа.

Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Первый раз на моей памяти Александра Зиновьева не знала, что сказать.

— Я просто… это было очевидно… любой бы на моём месте…

— Любой бы подумал про рецидив, — неожиданно вступил Тарасов. Он смотрел на Зиновьеву, и в его взгляде было уважение, смешанное с удивлением. — Я первым делом решил, что это опухоль. Что мы что-то оставили внутри. Голову бы дал на отсечение.

— И я, — добавил Коровин из своего угла. — Старый дурак, столько лет в медицине, а про очевидное не подумал.

Зиновьева покраснела ещё сильнее. По-моему, ей было физически некомфортно от такого количества комплиментов. Интересно, часто ли её хвалили в жизни? Судя по реакции — не особо.

— Ладно, хватит, — буркнула она, отворачиваясь к окну. — Работа есть работа. Нечего тут… сопли разводить.

Но я видел, как она украдкой улыбается. Маленькая, почти незаметная улыбка человека, который вдруг понял, что он не так уж бесполезен.

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым, — а ведь она ничего, эта зазнайка. Когда не строит из себя королеву, даже симпатичная. Может, просто никто раньше не говорил ей, что она молодец?

Может быть. Люди иногда строят стены вокруг себя не от силы, а от неуверенности. Легче казаться высокомерной, чем признать, что боишься оказаться недостаточно хорошей.

Команда сплачивалась. Медленно, со скрипом, через конфликты и кризисы — но сплачивалась. И это было хорошо.

Плохо было другое.

Кто-то пытался убить мою пациентку. В моём Центре. у меня под носом.

И я собирался выяснить, кто.

Серверная Диагностического центра располагалась в подвале — маленькая комната, забитая гудящим оборудованием, мониторами и той особой атмосферой технологического уюта, которая бывает только в местах, где живут компьютеры. Прохладно, сухо, мерцают огоньки индикаторов, шумят вентиляторы охлаждения.

Начальник охраны — пожилой мужик с военной выправкой и фамилией Степанчук — встретил меня настороженным взглядом человека, который привык к тому, что врачи приходят к нему только с претензиями.

— Записи с камер, — я не стал тратить время на прелюдии и реверансы. — Коридор первого блока. Последние два часа. Сейчас.

— Это… — он замялся, машинально потянувшись к телефону. — Мне нужно разрешение от руководства. Протокол требует…

— Я — заведующий этим Центром. Моё слово здесь — закон. И моё разрешение — единственное, которое тебе нужно. Записи. Сейчас. Пожалуйста.

Последнее слово я добавил почти как угрозу. Степанчук, видимо, уловил интонацию, потому что спорить не стал. Через минуту на экране появилась картинка: пустой коридор, двери палат, время в углу экрана.

— Отмотай на час назад.

Он подчинился, и изображение замельтешило в обратном направлении.

— Стоп. Давай в нормальном темпе.

Я смотрел, как на экране мелькают фигуры. Медсёстры в белых халатах, санитарки с каталками, врачи с папками и планшетами… Вот Коровин прошёл мимо камеры, остановился, сверился с чем-то в блокноте, пошёл дальше. Вот Семён выглянул из ординаторской, огляделся и снова исчез за дверью.

А вот…

Ох ты ж ё…

Зиновьева. Она вышла из палаты номер один — той самой палаты, где лежала Инга — поправила халат и направилась куда-то вниз по коридору. К автомату с кофе, судя по направлению.

Неужели?..

Нет. Стоп. Она заходила проверить пациентку. Это нормально. Это её работа. Она лекарь, в конце концов, и Инга — её подопечная.

Но…

Что если это она? Что если она сама отравила капельницу, а потом «героически» поставила диагноз и спасла пациентку? Идеальный способ выглядеть героиней в глазах коллег. Идеальный способ завоевать доверие. Идеальный способ…

— Двуногий, — голос Фырка был скептическим, — я понимаю, о чём ты думаешь. Но это бред. Зачем ей травить пациентку, а потом спасать? Чтобы покрасоваться? Слишком сложно и рискованно. Да, даже… глупо. Она могла просто не спасти. Или диагноз мог оказаться неверным. Или мы могли не успеть. Слишком много переменных для такой схемы.

— Ты прав. Это паранойя. Я ищу врага там, где его нет.

— Продолжай смотреть. Если кто-то отравил капельницу, он должен быть на записи.