А главное – восстановлено моё честное имя.

Я не знаю кого именно подключили Зверев и Богданов, но передо мной извинялся сам министр здравоохранения нашего края! Лично позвонил!

Меня не просто восстановили, мне выплатили зарплату за то время, которое я не работала по вине тех, кто меня подставил.

Выяснили, кем было сфабриковано обвинение и мой бывший свёкр лишился не просто поста мэра города Зареченска, в его уголовном деле появились новые факты, касающиеся злоупотребления полномочиями, взяточничества и клеветы.

Главный врач моей бывшей поликлиники тоже, конечно, мне звонила. Говорила, что моё место меня ждёт, что ждут пациенты. Но я сразу обозначила – не вернусь.

И не вернулась бы, даже если бы была возможность. То есть, если бы не было Саши, новой работы, всего вот этого.

Как можно вернуться в коллектив, в котором тебя так просто публично оболгали? Выставили не просто некомпетентным доктором – убийцей! И ни одна живая душа, которая имела возможности и статус заступиться не заступилась. Побоялись…

А теперь, ничтоже сумняшеся, предлагают вернуться и всё забыть!

Нет уж.

На самом деле у нас в стране есть вакансии детского врача, без работы я точно не останусь.

Да и, в принципе, можно пойти на переквалификацию, ту же физиотерапию освоить, работать с ребятами, которые возвращаются из зоны. Реабилитологи сейчас ох как нужны!

Я ведь даже свою Алиску сюда уже подтянула! Она переезжает!

Всё это мы обсуждаем с Сашей.

Который неожиданно выдаёт:

- А я бы вообще не хотел, чтобы ты работала.

Я в легком ступоре, то есть… как?

- Хочешь из меня домохозяйку сделать, Саш? Нет, я понимаю, наверное, все генеральши сидят дома, но…

- Я хочу, чтобы ты не просто дома сидела. Я хочу тебя в декрет отправить.

Говорит, и притягивает меня к себе, буквально силой укладывая на свой полуобнажённый торс.

Мы с ним одни в кабинете массажа. Процедуры закончены. И я просто легко разминала его мышцы. Не ожидая подвоха.

Декрет… он серьёзно? Но это же…

- Саш… мне… мне сорок три скоро.

- Прекрасный возраст, не находишь?

- Нахожу. Особенно сейчас, когда я с тобой. Когда дети выросли, и…

- Без меня выросли.

- Саш…

- Я не обвиняю тебя, ни в коем случае, и я понимаю, что, наверное, уже можно дожидаться внуков, но… Если есть хоть небольшая надежда, что мы могли бы.

Молчу… Губу закусываю.

У Саши еще не полностью восстановились все функции и пока… пока он еще не может полноценно быть мужчиной. Но с каждым разом, с каждым занятием, с каждой процедурой мы к этому всё ближе и ближе.

И я этого очень сильно хочу.

Хочу, чтобы у него всё было хорошо.

Чтобы он был здоров, полон сил, энергии, и…

Любить его хочу. Быть им любимой хочу тоже.

Во всех смыслах. И самых высоких и самых приземлённых.

Это не стыдно думать об этом. Не стыдно желать.

Это нормально и нужно нам обоим.

И я, которая уже давно похоронила эти мечты, давно закрыла для себя эту тему вдруг встрепенувшись словно птица, поднимаю крылья, готова лететь ввысь, ввысь, ввысь… туда, к солнцу, к небу, к звёздам.

К мечте.

Мечте о большой семье с любимым мужчиной.

О доме, в котором мы все будем его ждать.

О доме, в котором будет тепло, уют, в котором будет любовь.

Доме, в котором будет счастье.

Представляю, как мой генерал будет приходить со службы, ставить на банкетку свой портфель, как бросятся к нему наши малыши, как придут старшие, как я выйду из кухни, вытирая руки, которые будут непременно в муке, потому что мы с детьми лепили любимые папины пельмени...

Эта картинка так живо встает перед глазами, что я улыбаюсь и всхлипываю.

- Что, родная.

- Это от счастья… от счастья, понимаешь? Когда… когда любимый мужчина просит родить ему детей, это же счастье!

- Ты моё счастье.

- А ты моё…

Я помогаю ему одеться. Пересесть в инвалидную коляску. Вывожу в коридор.

Её я вижу сразу.

И сразу узнаю.

Нет не потому, что она не изменилась.

Сильно изменилась.

Постарела.

Сколько ей сейчас? Восемьдесят пять? Девяносто?

Сгорбленная.

С палочкой. Одета строго.

Рядом с ней мать Саши.

Я чувствую, как его ладонь накрывает мою. Цепляется.

Смотрю на него и вижу сжатые челюсти.

Мне очень хочется развернуть коляску и поехать в другую сторону.

А потом сказать где-то в администрации или проходной санатория, чтобы их сюда не пускали.

Больше никогда.

Ни под каким видом.

Но я понимаю – бегством тут не поможешь.

И потом… мой Соболь генерал. А генералы не бегают.

Усмехаюсь, вспоминая присказку, которую услышала когда-то, чуть ли не от самого Саши. Про то, что генералы не бегают потому, что в мирное время это вызывает смех, а в военное – панику.

Мы не побежим.

Мы готовы встретить наше прошлое лицом к лицу.

Чудовищное прошлое.

Саша мне всё рассказал.

Как ему сватали сначала одну красавицу с хорошей родословной, потом другую – переделанную под меня. Реально после пластической операции.

Это просто дно. У меня не было слов, чтобы описать.

Какая-то лютая ненависть к своему единственному внуку, сыну…

Потом он рассказал, что дед оставил записку…

Дед! Генерал! Он что, испугался сказать внуку правду в глаза?

Я ничего не прокомментировал Саше, когда всё это услышала. Но потом… потом ушла в комнату к дочке и ревела.

От несправедливости.

От чужой трусости, которая стоила нам двадцати лет жизни… Или десяти.

Если бы его дед генерал нашёл бы в себе мужество не записку написать, а сказать словами.

Всё рассказать!

Он же знал! Или нет?

Как он мог не знать?

Саша объяснил, что после смерти деда и того самого сватовства он порвал отношения с семьёй

С Элеонорой Александровной не общался совсем.

С матерью и отцом – крайне редко.

- Я не мог найти доказательств того, что они причастны к твоей гибели. Я нанимал детективов, которые разводили руками.

- Я знаю, Роман рассказывал.

- Мне сейчас кажется, что я плохо искал. Ты же была рядом! Ты же… ты училась в медицинском, и ты даже имя отчество сохранила! Если бы я… если бы я просто все ВУЗы страны объехал, если бы…

- Ты меня похоронил, Саш. Ты думал, что меня нет. Если бы ты начал искать тогда, то… может, ты бы просто сошёл с ума.

- Я сошёл. Сходил. Я вообще не знаю как я…

- Я знаю. Потому что ты – мой Саша! Ты мой Соболь! Ты жил для того, чтобы… чтобы жил хоть один человек, который помнил меня.

- Да, это так.

- Как же я тебя люблю, Сашка… как же люблю…

Я говорила ему это, улыбалась, а у самой сердце кровью обливалось.

За него. За детей. За нас.

Я знала, что это пройдёт.

Мы всё забудем, переступим, перечеркнём. Мы будем очень и очень счастливы!

Просто… пока еще были слишком свежи раны.

И вот…

Вот появились те, из-за которого эти раны возникли.

Те, кто вершил нашу судьбу.

Те, кто в конечном итоге проиграл.

Мы подъезжаем ближе.

Я вижу лицо Элеоноры. Кожа как пергамент, сухая, прозрачная. Губы накрашены розовой помадой. Волосы уложены. В ушах бриллианты, руки в перстнях.

Да, её выдержке можно позавидовать.

А вот душе нет.

- Александр.

Она встаёт у нас на дороге опираясь на трость. А мать, напротив, жмётся к стене.

- Уйдите с дороги. – Говорю я. Хотя полагаю, меня она будет игнорировать. – Дайте проехать.

- Александр, давай поговорим.

- Поздно говорить, не находите? – снова отвечаю я. А она…Она смотрит на меня как на что-то мешающее, что-то мелкое. Кривит губы.

- Алекс…Александр, я к тебе обращаюсь! Ты…

- Ты потеряла право обращаться ко мне много лет назад. Просто уйди. – спокойно говорит Саша.

- Александр!

Она не уходит, выставляет свою палку.

- Ты выслушаешь меня! Я всё объясню. Эта… эта девица! Ты… ты просто не знаешь кто она!