- Столько лет прошло… зачем кому-то…

- Затем, Лана. Затем. Это был их выбор. И они решили идти до конца. Я только… знаешь, вот честно я не понимаю, это же… это же их родной сын! И они видели, все эти годы видели, что он один, что он…

- Он… был один? Он не женился? Он…- стою, чувствуя, как глаза снова слезами наполняются. Не могу. Я ведь на самом деле ничего не знала!

Мне было страшно знать.

Страшно столкнуться с реальностью.

Увидеть, что он с другой, что он счастлив, что у него другие дети.

Я понимала, что все это так, так и должно быть, и это правильно.

Но одно дело предполагать, другое – знать наверняка, видеть.

Поэтому я придумала себе легенду – погиб на учениях.

И даже сама в неё почти поверила.

Саша… Сашенька мой. Соболь…

- Он любил тебя. Любит. Понимаешь? До сих пор любит только тебя. Он ведь… он перед каждой командировкой ездил туда, в ваш город, в вашу квартиру. На могилу к тебе ходил.

- Мо…могилу? – я, конечно, понимала, знала, что она где-то есть, могила моя, но… но чтобы вот так…

- Именно.

- Господи…

Я сажусь, просто падаю на стул, закрываю лицо руками.

Двадцать лет…

Он не простит меня.

Саша меня никогда не простит!

Он всё это время один. А я…

А я замуж вышла. Создавала иллюзию счастья.

Господи, как же всё это…

- Лана, не нужно плакать. Успокойся. Теперь всё будет хорошо. Поверь, я знаю…

Смотрю на Романа, на мужественном лице которого сейчас нет улыбки, но есть уверенность.

- Всё будет хорошо. Пиши дочери. Я спишусь с Богдановым, найдём, где вас поселить. А про Сашку… Уверена, он будет только рад.

Рад.

Я так надеюсь на это!

Утром дочь пишет, что едет.

И сын нашёлся.

В военкомате. Решается вопрос, то делать.

- Там военком мутный, не наш человек. Но не волнуйся, разберёмся. – это говорит Роман, который приехал за мной утром, чтобы отвезти в госпиталь.

Я занимаюсь своими рутинными делами, градусники, капельницы, перевязки, а у самой зудит. В перерыв спешу туда.

К Саше.

К Соболю.

Захожу в палату. У его кровати сидит женщина. Она поворачивается ко мне…

Глава 22

Смотрит как на привидение.

Головой дергает.

Мать. Анастасия Алексеевна. Я даже имя ее запомнила. Да, да… запомнила, разумеется.

Почему я верила, что она не может быть причастна к этому ужасу?

Потому что она мне понравилась. Изящная, милая, с нежной улыбкой. И глаза… у Сашки были ее глаза…

Она замирает. Теперь в этих самых глазах дикий страх.

Рот открывает, но молчит. Как рыба.

— Мам, что там…

А там привидение, Анастасия Алексеевна. Девушка из прошлого, которую вы убили. Из-за которой сломали жизнь своему сыну.

Потому что то, как жил Саша все эти годы — это ни фига не жизнь.

И как же у вас хватило этой гнили внутри, чтобы столько лет ему лгать!

Знать, что можете сделать его счастливым и лгать!

Она меня узнала сразу.

Я, конечно, не то чтобы прям очень сильно изменилась, но всё-таки прошло двадцать лет, да? Всё равно за двадцать лет мы меняемся. Не молодеем.

Я уже не та наивная девочка. Да. И морщинки есть. И глаза смотрят иначе. И волосы я подкрашиваю, потому что ранняя седина, увы.

Но мать Соболя меня узнала мгновенно.

Что это?

Такая память на лица, которая моментально выдает нужное совпадение?

Или она прекрасно знает, как выглядит сейчас погибшая невеста ее сына?

Так может…

Может, зря я на Усольцевых грешу? Может, с Вовкой беда не потому, что они вмешались? А потому что…

Господи, что я такого страшного сделала в прошлой жизни, что в этой отрабатываю такую карму?

— Мам?

Анастасия Алексеевна медленно поворачивается к сыну.

— Я… я пойду, сынок.

— Иди…

— Заеду еще… попозже… что тебе привезти?

— Ничего не надо. Спасибо. У меня всё есть… слава КПСС…

— Сашенька…

— Езжайте домой, Анастасия Алексеевна…

— Саша…

Вижу, что он отворачивается, глаза закрывает.

А она…

Плачет.

Не поздно ли плакать?

Идет к выходу, смотрит на меня.

Растерянно смотрит. Я прямо чувствую, как в ее голове шестеренки шевелятся. Словно пытается понять — давно я тут, видел ли меня Саша, знает ли обо мне, и что делать дальше.

Делает мне знак, мол, выйдем.

А я…

А я усмехаюсь.

Не выйду. Не сейчас.

Я пришла к нему! И я…

Я готова.

В горле ком. Всю трясёт внутренне. Но я готова.

Я должна это сделать.

И перед этой… даже не могу назвать ее женщиной… у меня нет ни страха, ни трепета.

Я ее не боюсь.

Я теперь никого не боюсь.

Отбоялась.

Хватит.

— Вы… выйдем… — говорит тихо, сквозь зубы, но я чувствую — это не приказ, это просьба.

Просит! Унизилась до того, чтобы попросить плебейку!

— Извините, я тут работаю. Мне нужно к пациенту.

Киваю на дверь, словно говоря — выйдите вы, если хотите — ждите.

Анастасия Алексеевна проходит мимо, стараясь меня не задеть — на выходе из палаты небольшой коридорчик и дверь в туалет с душем.

Именно в этом коридорчике я и стою.

Вжимаюсь в стену. Мне тоже не улыбается касаться этой… дамы.

Дверь закрывается.

Я собираюсь с духом.

Делаю шаг. Второй. Третий.

Он лежит отвернувшись, видна отросшая шевелюра.

У Саши всегда были красивые волосы. Было жаль, что приходится стричь коротко, чтобы нормально смотрелись под фуражкой и шапкой.

Прокручиваю в голове то, что вчера успел рассказать Зверев.

Одиночество.

Поездки в наш город. Квартира, которую он не смог ни сдать, ни продать.

Моя могила.

Господи, как это чудовищно и бесчеловечно!

И это с ним сделали его родные! Самые близкие! Самые родные.

Отец, мать, бабушка, дед…

Я вспоминаю всё, что Саша про них говорил.

Как бабуля им гордилась, как готовила ему кашу и блинчики, как привезла из Японии рецепт настоящих панкейков и сделала ему, а он сказал, что оладушки вкуснее. Как она занималась с ним. Как учила драться. Да, да, именно бабушка…

— Вы умрете, Лана.

— Что?

Тот наш диалог я никогда не забуду. Его можно смыть из моей памяти только кислотой. Только вместе с жизнью.

— Не по-настоящему. Если пойдете на мои условия.

— Я… я не понимаю.

— Всё ты понимаешь, девчонка, всё ты понимаешь! Думаешь, пролезла в нашу семью? Думаешь, отхватила себе мажора, генеральского сынка? Думаешь, обеспечила жизнь себе, своей матери никчемной, своим спиногрызам будущим? Как бы не так! Место рядом с Сашей давно занято! И занимает его достойная девушка из достойной семьи. Та, которая сделает его по-настоящему счастливым. Та, которая заслуживает родства с нами. Никогда патриции не женились на плебейках! Никогда!

— Саша любит меня.

— Любит? Господи, да что вы знаете о любви? Любит! — Она усмехнулась, сверкнув белоснежными, неестественно светлыми зубами. — Как любит, так и разлюбит. Кто будет любить мертвую девочку?

Двадцать лет. Двадцать лет он любил эту мертвую девочку. А она любила его. Ничего вы не могли с этим сделать.

Вот так.

Стою к стене прислонившись.

По щекам текут горячие слезы.

Как же я люблю тебя, Соболь! Как я тебя люблю!

Больше никогда тебя не оставлю! Ни за что! Ни на секунду! Только с тобой, только рядом. Даже если ты меня прогонишь. Даже если не простишь.

— Кто здесь…

Он говорит тихо. Головы не поворачивает.

А я делаю еще шаг.

Слёзы глотаю, вытираю щеки, хорошо, что я не крашусь на работу, тушь не течет.

— Кто здесь? Сестра, вы?

— Я…

Голос мой звучит тихо, но твердо. Я не надеюсь, что он узнает.

Но вижу, как дергаются его плечи.

Поворачивается голова.

Я вижу его лицо. Так близко…

Господи! Он так близко! Он! Мой! Родной! Единственный мой, Саша!