Дорога до кладбища заняла примерно три часа. Заснеженная дорога с переметами затрудняла путь. К тому времени я успела передумать кучу всего, но так и ничего для себя не решила! Как можно решить свою судьбу вот так, впопыхах? Раз — и перевернуть все с ног на голову? Довериться чужому человеку! Доверить свою жизнь и судьбу!

Пока все говорило в пользу того, чтобы вернуться в свою хоть и старенькую, но уютную квартирку. К прежней жалкой жизни! Но моей!

Когда мы подъезжали к дороге, что вела к погосту, я напряглась. Все было в снегу! Еще хуже, чем вчера, в день похорон. Вчера хотябы люди протоптали дорожки к могиле, а сегодня все оказалось заметено и только кресты с памятниками торчали из-под снега. Словно и не было вчерашнего дня и беды!

Назар подъехал к самым воротам, пробивая перед собой дорогу. Остановился и заглушил мотор. Мой сердечный ритм набирал обороты. Дыхание участилось, в носу защипало. Мне не хотелось рыдать перед Назаром, да и будь здесь кто-либо другой, я бы тоже сдерживала слезы. Рыдать на публике было не в моем характере. Благодаря маме я научилась скрывать эмоции.

— Я пойду с тобой! — заявил Назар, посматривая на меня через зеркало заднего вида.

— Зачем? — шмыгнув носом, спросила я, не понимая его заявления. — Я хочу побыть одна!

Не нужно мне сопроводителя! Я не смогу нести траур при постороннем человеке! Неужели он этого не понимает?

— Я тебе не помешаю! Пошли! — сказал Назар тоном, не терпящим возражений. Открыл дверь и вышел, застегивая пуговицы пальто. Он открыл и мою дверь, но я сидела на месте. — Тебе помочь?

От его слов внутри прошелся холодок. Вроде простая фраза, и скажи ее кто-нибудь другой, она звучало бы совсем иначе. Но здесь она несла то ли угрозу, то ли предупреждение. Я невольно съежилась и поправила воротник куртки. С открытой дверью в машине быстро становилось холодно.

Я сдалась и молча выползла из машины. Изо рта тут же повалил пар, руки схватил мороз, в старые зимние ботинки проник холод. Снега намело много. Вчерашних следов не было видно, словно день назад нас здесь не было.

Не обращая внимания на сугробы, на попадавший в ботинки снег, я стала пробираться к могиле матери, маневрируя между крестами и памятниками. Назар шел следом. Найти нужную могилу мне не составило труда, и чем ближе я подходила, тем сильнее меня начинали душить слезы. Ноги подгибались, все перед глазами плыло от застилавших их слез. Как только я увидела свежий деревянный крест, я не сдержалась. Рыдания шли изнутри. Слезы потоками лились из глаз, разрывая сердце на части. Я не видела ничего и никого вокруг себя. Только я и мамина могила. Еще пару дней назад я держала ее за руку, а сегодня я стою здесь, у ее надгробия! Как быстро может измениться жизнь!

Я подошла вплотную к кресту и приложила к нему руку. Ледяные снежинки тут же обожгли кожу холодом, но я этого не замечала. Как же мне больно внутри! Такое состояние сложно описать словами! Это можно лишь прочувствовать! Когда каждая частичка души разрывается на части, причиняя адскую боль! Когда трудно дышать от того, что легкие обжигает горем. Когда ноги не держат, превращаясь в вату. Когда кажется, что твой хрупкий мир рухнул, а боль сдавливает все сильнее и сильнее, превращаясь в железный обруч, который ломает ребра с каждым новым вдохом.

Я монотонно стирала слезы жестким рукавом куртки. Наверняка на лице останутся следы от этого, но это мелочь. Мороз пробирался под куртку, меня все больше бил озноб, нервы сдавали. Мне предстоял серьезный выбор и мое сознание не выдерживало всего этого. Я устало рухнула на колени, прямо в снежный сугроб, что намело перед могилой.

Назар стоял поодаль от меня, но краем глаза я заметила, как он дернулся ко мне, когда я опустилась на колени, но я его остановила рукой, молча приказывая не трогать меня! Он послушно остался стоять на месте.

Я раскинула снег сбоку могилы и приложила руки к земле.

«Мамочка, как же мне плохо… — начала мысленный диалог с матерью. — Я не понимаю, что со мной происходит и чего от меня хотят все эти незнакомые мне люди! Я знаю, была бы ты рядом, ты бы мне объяснила, что делать, подсказала, но ты оставила меня! Оставила наедине с собой! Ты сказала, что это мой отец и что он хороший, но оказалось, что ты его выгнала, когда он пришел к тебе! Стоит ли мне делать то же самое? Или то, что ты сказала мне напоследок, и есть совет? Те слова, в которых ты пыталась объяснить поведение отца, оправдать, дать ему второй шанс? Для меня отцом всегда останется Саша и это не обсуждается, но как оказалось, у меня сейчас есть последний родной человек и знаешь, я почему-то ему верю… В глубине души… Он так искренне просил у меня прощения, открывал душу, говорил о любви к тебе! Я не знаю, что делать…»

Вчера — не повторится, а завтра — может не наступить! — пронеслось любимое выражение мамы и меня будто бы осенило! Может это и есть знак?

Я поняла, что склоняюсь согласиться с предложением отца и вырвать эту возможность поменять свою жизнь к лучшему! Возможно, это говорит во мне отчаяние и наваждение, и я в последствии пожалею о своем решении, но сегодня я приму его! Приму и извлеку из него всю выгоду!

На душе мгновенно стало как-то легко и просто. Груз мыслей отпустил. Я выдохнула и вытерла слезы, вытянув из рукава куртки свитер. Кожа лица горела от холода и влаги, но внутри появилось тепло. Озноб отступил.

— Спасибо, мамочка, — прошептала я, тихонечко сжимая ледяной могильный песок.

Я поднялась на ноги, отряхнула штаны от снега и еще раз бросила взгляд на крест. Затем решительно повернулась к Назару. Он стоял в выжидающей позе: широко расставленные ноги, руки спрятаны в карманы черного пальто, выглядел он словно памятник.

— Я согласна на предложение Дмитрия Петровича, — начала я, и голос мой дрогнул. Слова давались нелегко, несмотря на окончательное решение. — Только мне нужно заехать домой. Он сказал, что ты отвезешь.

По лицу Назара сложно было определить, что он чувствует и о чем думает. Каменное выражение ничего не излучало. Серьезность и безэмоциональность — вот что четко проглядывалось в нем и не более. Мне не нравился этот мужчина. От него исходила опасность и давление! Я бы сказала, бездушность! Наверное, мне стоит тоже одеть на себя такую маску, чтобы уберечь свое сердце!

— Поехали… — сказал Назар и развернувшись на пятках, пошел по нашим следам обратно к машине.

К старой квартире я ехала с чувством полного опустошения и безразличия. Я отказалась от себя, от своих убеждений, а с этим бороться, как оказалось, очень не просто. У подъезда, к моей большой радости, никого не было. Холодный ветер прогнал дежуривших на лавочке старушек, мужики копались в своих машинах в гаражах, мамочки не рискнули гулять в такой холод с детьми, хотя в нашем районе их было не так уж и много.

Естественно, Назар пошел вместе со мной в квартиру. К моему удивлению, вместо старой двери в квартире стояла новая, крепкая металлическая. Назар достал из кармана пальто связку ключей и, посмотрев на меня, одним легким движением открыл дверь. Не то, что в прошлый раз с ноги.

Первой в квартиру вошла я. В нос ударил запах тоски и грусти. Они на физическом уровне давили на меня. Боль, отчаяние, пустота — все эти чувства снова накрывали меня. Обувь я не стала снимать, как и куртку. После кладбища я продрогла и не могла согреться.

Назар остался в пороге, присев на деревянную тумбу для обуви.

— Сколько у меня времени? — робко спросила я, не зная, за что браться.

— Сколько тебе потребуется, — спокойно ответил Назар и устало откинулся спиной на стену.

Вид у него был не очень. Мешки под глазами, серое лицо, красные глаза, вероятно, от недосыпа. Назар всю дорогу молчал, и меня это не напрягало. Мне наоборот было комфортно в тишине и без лишних вопросов.

Первым делом я пошла в зал и достала из стенки альбом с фотографиями. Нашла мамину дорожную сумку, с которой она лежала в больницах, и стала складывать туда все дорогие сердцу вещи. Туда же отправился и мамин пуховый платок в виде паутинки. Перед тем как убрать его в сумку, я вдохнула в себя запах… Мамин запах. Или я себе его придумала?