Из дома мы подбежали к машинам. Помимо тех, что были до этого, прибавилось две простые иномарки темно-синего цвета. Они разительно отличались от больших черных внедорожников. Меня забросили в одну из них, где на заднем сидении уже сидел Горецкий. Недовольное выражение лица говорило о крайней степени недовольства.

— Ты что, вел ее под дулом, идиот? — взревел Горецкий на парня, который вел меня. Тот непонимающе посмотрел на руку с пистолетом и перевел взгляд на главаря, растерянно хлопая глазами

— Это так, чтоб не рыпалась!

— Убери его! А то пораниться можешь! Я же сказал, чтоб девчонка была в безопасности, а ты на нее с пистолетом! — сказал Горец уже спокойнее, но тревога в голосе осталась. — Ладно, садись и поехали! Не хочу, чтобы нас засекли! И так непонятно, как нас смогли вычислить!

Горец дождался, когда парень сядет на переднее сидение, посмотрел на меня и хлопнул по креслу водителя, давая знак к отъезду, и мы тронулись. Шесть машин. Одна за другой ехали вплотную. Места в этой машине было намного меньше, чем во внедорожнике. Здесь мы почти касались друг друга, учитывая крупное тело Горецкого и то, как вальяжно он сидел в машине — ноги расставлены, корпус наклонен вперед, руки сцеплены в замок. Мои же руки так никто и не развязал. Благо глаза не завязывали — и на том спасибо! Я сидела скромно, больше прижимаясь к двери и наблюдая за дорогой, по которой мы ехали. А ехали мы быстро и суетливо. Надежда на то, что мы возвращаемся в город, где меня будет проще найти или посчастливится сбежать, быстро угасла, особенно в момент, когда четыре внедорожника повернули в сторону города, а две остальные, одна из которых наша — в другую сторону, увозя меня еще дальше от знакомой местности.

Я сидела в растерянности и панике. Все внутри оборвалось, и снова все по кругу. Слезы навернулись на глаза, а дрожь прошла по телу. Меня никогда не найдут! Чудовище все для этого делает! Горецкий повернулся ко мне и ухмыльнулся, видимо довольный собой и моим отчаянием.

— А ты что подумала? Что я везу тебя к папочке? — задал Горецкий вопрос с явной издевкой. Он повернулся ко мне и, поставив локоть на колено, подпер рукой голову. Пристальность его взгляда напрягала и злила меня. Но Горец ликовал. — Нет, малышка, мы едем очень далеко, где нас навряд ли станут искать!

Я смотрела на него, сжав зубы и больно впиваясь короткими ногтями в кожу ладоней. Обида внутри кипела, как и ненависть к нему! Хотелось врезать Горецкому, стереть эту довольную ухмылку с его лица! Сделать ему хоть немного больно! Но кроме испепеляющего взгляда сделать я ничего не могла. Руки из-за веревки начали ныть. Пятая точка затекла. Щека с губой болели. Болело все, а он рад! Рад моей боли!

— Вы получаете удовольствие от того, что делаете? — не выдержав, сказала я сквозь зубы. — Вам нравится меня мучить? Делать больно? Издеваться над слабыми, кто не может вам ответить?

Меня прорвало… Слова сами вырывались из моего рта, минуя мозг. Я говорила, а Горецкий слушал. Внимательно. Не перебивая! Даже заинтересованно.

— Вы думаете, я слабая? Что можете вот так меня сломать? Сделать кому-то больно, причинив вред мне? — я стала срываться на крик. Начиналась истерика. — Да всем на меня плевать! Даже богу, который давно закрыл на меня свои глаза! Я давно сломлена! Вам ничего не осталось! Вы проиграли, решив мной сыграть на нервах моего якобы отца! Я не знаю о нем ничего! Ни-че-го! Он чужой для меня человек, как и вы все вокруг!

Слезы захлестнули меня. Губы перестали слушаться, дрожа и всхлипывая. Внутри скопилось столько боли, стоило вспомнить, через что я проходила в последнее время и что испытываю до сих пор! Неужели нет граней в издевательствах над душой и это может продолжаться бесконечно? В глазах из-за слез все расплывалось. Я больше не видела лица Горецкого. Его улыбки. Ехидного выражения лица!

Связанными руками я смахнула слезы с глаз и, чтобы не видеть Горецкого, отвернулась к окну, хотя ничего в нем не видела. Я просто смотрела перед собой, пролистывая в голове эпизоды своей жизни.

— Повернись, — послышался приказ от Горецкого, но я осталась сидеть как прежде, демонстративно показывая свое безразличие к его указаниям! Повтора приказа долго ждать не пришлось. Он повторился, так громко рявкнув, что у меня заложило уши и мне ничего не оставалось, как подчиниться. — Дай мне свои руки! Это тебе ни к чему!

Горецкий не стал ждать от меня действий, сам схватил мои запястья и развязал веревку, отбрасив на пол. Я сразу же принялась массировать кожу, растирая те места, что затекли под давлением, не веря в его благосклонность. Горец не остался в стороне. Несмотря на мое сопротивление, притянул к себе мои руки и аккуратно прикоснулся к саднящей коже. Я замерла, боясь то ли боли, то ли удара. Но ничего такого не было. Касания были нежными и на удивление приятными, хотя желание убрать от него руки были сильнее. Внутри лютовал протест. Горецкий чуть подул на запястья и погладил кожу. Я не дышала в этот момент, не веря в происходящее. На мгновение подумалось, может это галлюцинации на фоне стресса?

— Если будешь вести себя послушно, веревка больше не понадобится! — спокойно сказал Горецкий и в голосе появилась мягкость, которой раньше не было. — И истерик больше не надо! Не терплю этого! А в остальном я разберусь!

Из-за обманчивой нежности и заботы у меня будто появилась надежда на то, что меня могут услышать. На то, что может получиться диалог.

— Зачем вам я? Вы можете мне объяснить? — так же спокойно попыталась я задавать вопросы, чтобы не упустить возможности поговорить и хоть что-то узнать. — Даже если вы собираетесь меня убить, я имею права узнать, за что!

Я смотрела Горецкому прямо в глаза, пытаясь найти в них хоть каплю сострадания и добра, но не находила. В них был холод и бешеная власть, которая подавляла меня, несмотря на секундную показательную заботу. Он держал мои руки в своих. Они были теплые и шершавые, не такие как у Назара.

— Ты сейчас нечестно играешь, детка! — прошептал Горецкий, придвинувшись ко мне ближе, и я почувствовала его дыхание на своем лице.

Наши бедра соприкоснулись, и я тут же попыталась это исправить, но Горецкий меня одернул и оставил все как есть. Я сглотнула собравшуюся во рту слюну и часто задышала от такой близости. Горец провел взглядом по моему лицу и спустил взгляд ниже, на мою вздымающуюся грудь. Он шумно выдохнул и снова перевел взгляд на губы.

— Я не понимаю, о чем вы… — почему-то так же шепотом, ответила я, сидя не двигаясь.

Я не понимала, что происходит. Почему я сижу смирно и смотрю в его глаза. Почему не сбрасываю его руки. Почему не вижу чудовище перед собой, каким его видела прежде! Его голос меня словно загипнотизировал, заставляя сидеть не шевелясь.

— А я думаю, ты лукавишь! — задумчиво протянул Горецкий, наклонив голову набок, но не отводя от меня глаз. — И мне это нравится…

Горецкий смотрел на меня задумчиво, о чем-то размышляя, и мне было непонятно, к чему это ведет. Через минуту он все же отпустил мои руки, и я их быстро прижала к себе, словно пряча. Горец же в свою очередь достал из внутреннего кармана куртки телефон и набрал чей-то номер.

— А пробей-ка мне поподробнее информацию о волшебном появлении дочери у Шарапова! — приказал Горецкий тому, кто был на другом конце провода. Неужели крупица здравого смысла все же проникла в его голову⁈ — И поподробнее!

Я повернулась и вопросительно посмотрела на него. Неужели он и правда решил получше разобраться в сложившейся ситуации, а уже потом решать, что со мной делать? Не говоря ни слова, я пристально вглядывалась Горецкому в лицо, задавая немой вопрос, что это было. Но он так же неоднозначно ответил на него, пожав плечами. Теперь остается надеяться лишь на то, что Горецкий, узнав мое происхождение, переменит свое решение в отношении меня и освободит!

Время пошло быстрее. На душе становилось немного легче от надежды на внезапное благоразумие Горецкого. Напряжение между мной и чудовищем немного развеялось. Понимание, что он может быть нормальным и человечным, подкупило и успокоило, давая хоть небольшую передышку в эмоциональных качелях.