Я чувствовала движения, прикосновения, но они были словно через толстое одеяло. Сил открыть глаза я не нашла, как и сопротивляться. Через мгновение я почувствовала еще большее тепло под собой. Поверх меня опустилось мягкое одеяло, и я оказалась в тепловой камере. Становилось хорошо и тепло. Я поджала под себя ноги, прижала к себе руки и застонала от удовольствия. Но через пару минут по ногам пошли неприятные ощущения. В кожу словно миллионы иголок вонзались одни за другими! С кожей рук стало происходить то же самое, и я от боли открыла глаза. Ладони хотелось разодрать от неприятного ощущения. Я стала их тереть, но это только усугубляло боль. Сон как рукой сняло, в прямом смысле этого выражения. Я принялась растирать руки об себя, не чувствуя кончиков пальцев, разминать ноги. В это время в комнату вошел Горецкий. В его руках была кружка, из которой шел пар, и еще одно покрывало.

— И стоило это того? — раздраженно бросил Горецкий, с укором посмотрев на меня. Поставил на край печи кружку и накрыл меня еще одним покрывалом. — Давай сюда свои ноги!

— За-че-мм? — стуча зубами, спросила я, не переставая тереть горящие ладони.

— Еще спрашивает! Давай уже! Иначе без ног останешься!

Горецкий не стал ждать, пока я решусь достать ноги из-под одеяла. Поднял одеяло еще выше, оголяя мне ноги до бедра, и хмыкнул.

— Так дело не пойдет. Нужно снять колготки.

— Не надо! — испугалась я новых приставаний Горецкого, особенно в моем положении.

— Либо ты сама их снимаешь, либо я сам их с тебя стяну! Выбирай! — серьезно заявил Горецкий тоном, не терпящим возражений.

Выбора мне не осталось. Нехотя, непослушными пальцами я попыталась их снять с себя, но руки неохотно делали то, что им приказывали. Я смогла снять их только с пояса, а дальше дело не шло нужным образом. Горецкий, посмотрев на все мои усилия, фыркнул, задрал одеяло повыше и осторожно, еле ощутимо стал снимать с меня колготки.

Несмотря на стыд оказаться перед ним с голыми ногами, да еще раздетой им самим, здравый смысл все же восторжествовал! Я терпеливо сидела и ждала, пока Горецкий стащит с меня холодную и мокрую ткань. Платья от снега тоже было холодным, но снимать его я точно не собиралась.

Горецкий снял колготки и отбросил их на пол. Накрыл обратно мои ноги одеялом, оставив не накрытыми стопы. Я хотела их спрятать в тепло, но Горецкий меня остановил, взял мои ноги в руки и начал аккуратно растирать кожу. Вначале было больно, неприятно, но через пару минут, внутри начало теплеть, словно кровь вновь пошла по сосудам, восстанавливая кровообращение.

За стопами последовали икры. За ними колени. Чем выше продвигались движения Горецкого, тем сильнее во мне возникало чувство борьбы. Благо дальше колен, дело не пошло. Он плотно накрыл мои ноги теплым одеялом и пересел выше, взяв мои руки в свои.

— Ты смелая, Диана! Но глупая! Очень глупая! — сказал Горецкий, массируя мои кисти. — Ты могла замерзнуть и погибнуть! До ближайшего дома далеко. Ты бы просто не дошла, тем более по огородам, где валяется невесть что! Сейчас ведь не лето, чтобы щеголять по улице в одних колготках!

— Я была в тапочках… — еле шевеля губами, прошептала я.

Горецкий на мои слова засмеялся в голос.

— И где же твои тапочки?

— Где-то под окном! — честно призналась я.

Смех Горецкого стал еще громче. Он смеялся, откинув голову назад. Я рассмешила его своими словами и побегом. В этот момент, мне стало почему-то стыдно за то, что я сбежала, хотя на то были веские причины! Я просто хотела спастись! Но как оказалось, чуть не лишилась жизни! Еще и насмешила этим чудовище!

Когда смех утих, ему на смену пришла серьезность и сосредоточенность. Глаза излучали власть и силу убеждения, словно мысленно твердили — ты ничто и звать тебя никак! Горецкий, не переставая растирать мои руки, заговорил:

— Ты пыталась убежать из-за услышанного?

Так и хотелось съязвить и ответить: «Конечно нет! Меня привлекает перспектива выйти замуж за абсолютно незнакомого человека вдвое старше меня и того, кто меня похитил!». Но естественно, я не могла так сказать, поэтому просто кивнула головой, опуская взгляд на одеяло, словно рассматривая рисунок на нем.

Горецкий недовольно покачал головой и легонько похлопал по моим ладоням, отпуская их и накрывая одеялом.

— Ты ведь понимаешь, что я не выйду за тебя замуж? Я не могу! — проговорила я с надеждой на здравый смысл Горецкого. — Зачем вообще это делать? Так нельзя! Заставлять…

— Прости детка, но у тебя нет права выбора! — Горецкий спустился с печи и подошел к окну, откуда совсем недавно я пыталась сбежать, и встал ко мне спиной. В его голосе звучали горечь и что — то на подобии усталости или разочарования. — Я тебя не отпущу! Это без вариантов! Я буду с тобой честен! Твой отец наворотил много нехороших дел, за которые должен поплатиться! Всякое зло должно быть наказано!

— Но не такое ли ты сам зло, раз чинишь самосуд? — перебила я, не выдержав его высказываний.

Горецкий на мои слова повернулся на пятках, быстрым шагом подошел ко мне и навис горой, тяжело давя на меня морально.

— Он убил моего сына!

Горецкий рявкнул это откровение с такой болью и нажимом, что казалось, я чувствую его душевную муку. Он сжимал и разжимал кулаки, словно ему хотелось меня ударить. Но он лишь шумно выдохнул, снова отошел от меня в сторону и присел на спинку дивана.

— Мне очень жаль…

Горецкий хмыкнул, вероятно не веря в искренность моих слов.

— Я не нуждаюсь в твоей жалости, детка! Я хочу, чтобы ты поняла и вбила в свою красивенькую голову, что я не благородный принц, который будет добиваться твоего согласия, я тот страшный герой, который просто идет и берет, что ему полагается! То, что ты до сих пор жива, это и является моим тебе подарком, как и для твоего папаши! Я мог бы с легкостью свернуть тебе шею и распробовать эту победную месть на вкус, но решил пойти другим путем! Так что будь благодарна за то, что я для тебя делаю!

— Ты говоришь страшные вещи! — одними губами проговорила я, ужасаясь и окончательно разочаровываясь в человеке, который иногда проявлял себя как заботливый мужчина. — Я не понимаю, как ты можешь так поступать?

— Как я могу так поступать? А у своего отца не хочешь поинтересоваться, как он смог, не разобравшись, лишить моего сына жизни? — резко высказался Горецкий, сводя брови вместе. — Как он убил его, а меня упек за решетку на восемь долгих лет?

— Но ты пытаешься сделать то же самое сейчас со мной!

— Я дарю тебе право жизни!

— Это не жизнь! Это не мой выбор! Я не должна отвечать за ошибки отца, которого знаю всего неделю!

— Ты приняла эту жизнь, значит приняла и правила этой жизни!

— Правила бездушия и лицемерия, основанной на мести, лжи, убийствах и вершении чужих судеб?

Я была в отчаянии. Мой охрипший голос срывался. Мне стало до тошноты противно от слов Горецкого. От его позиции в жизни! То, как просто он говорил обо всем, что у меня вызывало ужас! Я подняла одеяло к подбородку и сжала ткань в кулак. Мне стало больно, но не физически, хотя все тело изрядно устало, мне было больно морально. Душа разрывалась от несправедливости жизни! О том, что я, исстрадавшаяся душа, попала к людям, не имевшим сострадания и совести! Эти люди, словно камни — бездушные и твердые!

Горецкий подошел ко мне вплотную, присел рядом и занес руку к моему лицу. Я испугалась, что он меня сейчас ударит и отклонилась назад, создавая между нами большее расстояние. Горецкий замер, посмотрел мне в глаза и снова двинулся в мою сторону, прикасаясь тыльной стороной ладони к моей щеке, которую еще днем ударил. Он погладил ее, оставляя нежные касания на коже. Я боялась отвести взгляд, наблюдая в его глазах что-то на подобие жалости.

— Я не обещаю тебе любви и ласки, детка, я очерствел в душе, но я хочу, чтобы ты знала: я буду заботиться и оберегать тебя! Как умею, как полагается! Но от тебя требуется отдача!