— Может пора бы уже и домой? Врач сказала, что ты можешь продолжить лечение дома! Хватит уже этих больничных стен! — раздраженно бросил Горецкий и поднялся, намекая на то, чтобы я делала тоже самое. — Ты сама поднимешься или тебя отнести в машину?

Еще спрашивает? Но даже если бы у меня отваливались ноги, я бы предпочла идти сама, ползком или же на корточках, чем у него руках!

Приняв свое положение, я взяла себя в руки и откинула в сторону одеяло. Собралась с духом и заставила тело двигаться, не спеша поднимаясь с койки. Движение за движением — и я оказалась на ногах. Стоять в одной ночной рубашке перед Горецким было невыносимо. Казалось, все просвечивается и я совсем голая. Я сжалась и руками попыталась хоть как-то спрятать тело. Горецкий оглядел меня с ног до головы и вскинул бровь. Неужели он оценил то, что сделал? Потом прошел вперед к выходу, снял с вешалки черную шубу, взял под ней короткие сапожки и вернулся с вещами ко мне.

— Прикупил по дороге! — заявил Горецкий, словно купил яблоко, а не шубу. — Надевай, на улице метель!

Я, не говоря ни слова, позволила ему надеть ее на меня и мгновенно ощутила тепло и весомую тяжесть этого мехового изделия. Шуба была нелегкая, а для ослабленного организма и вовсе тяжелая! Дышать стало сложновато, захотелось ее сразу же сбросить. Сапоги оказались впору. Легкие угги, теплые и удобные.

— Пойдем! Нас ждут у черного входа.

И мы пошли. Я еле шла. Между ног все болело, а в ногах не было сил. Голова кружилась, и белые стены как никогда давили на меня. Внутри появлялась тошнота, хотелось поскорее оказаться на свежем воздухе. Мы шли по длинным коридорам, под пытливыми взглядами пациентов, что сновали мимо палат, и медсестер, что сидели за высокими стойками. Горецкий по-хозяйски поддерживал меня за талию, не давая упасть, и сейчас это было как нельзя кстати. Открыл дверь на улицу, в лицо тут же подул свежий морозный ветер вперемешку с мелким снегом. Хмурая погода морально давила, а ветер хлестал волосами по лицу. Как и говорил Горецкий, у входа нас уже поджидали. Черная машина и двое крепких ребят стояли возле нее. Мне открыли дверь, и я с трудом забралась в салон.

Горецкий сел рядом со мной. Взял мои руки в свои и приказал ехать. Через десять минут мы были в знакомом доме, в известной квартире. С того момента в ней ничего не поменялось. Тяжелая атмосфера, давящие стены. Разбросанные вещи так и остались на полу, напоминая о случившемся.

Горецкий снял с меня шубу и на удивление помог снять обувь. Оказавшись босиком, я ощутила холод.

— Я заказал нам доставку с ресторана. Сейчас поужинаем и можем отдохнуть, — сообщил Горецкий, снимая с себя пальто и вешая его на вешалку в шкаф.

— Я бы пошла спать! — осторожно сказала я, надеясь, что отказом от ужина я не выведу его из равновесия, поэтому добавила: — Если можно…

Горецкий замер и задумался, нахмурившись. Я напряглась.

— Ладно. Спальня в твоем распоряжении! — ответил Горецкий сдержанным тоном. Явно он был недоволен тем, что я опять открыла рот и стала перечить его планам.

Пока он не разозлился, я быстро прошла в комнату и закрыла за собой дверь. В комнате все было на тех же местах. Вещи Горецкого валялись возле кровати. Кровать с расправленным покрывалом и скомканым постельным бельем, на котором темным пятном разлилась моя кровь.

Ее было немного, но она напомнила мне об испытанной боли. Вряд ли я когда-либо добровольно соглашусь лечь с Горецким в постель, зная, что меня ждет! Хорошо хоть у меня будет время на передышку от близости с ним, иначе можно было бы с легкостью сойти с ума!

Не желая спать на окровавленной кровати, я сняла испачканный пододеяльник и накрыла постель покрывалом. Одежду, что лежала на полу, я тоже убрала в сторону, стараясь максимально скрыть воспоминания о своей боли. Больничную рубашку до жути хотелось снять, но поменять ее не было на что, так что пришлось лечь в ней. Укрыла себя покрывалом и закрыла глаза, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью.

Горецкого не было слышно, и от этого становилось жутко. Вдруг он решит прийти сюда и лечь вместе со мной? Или начнет снова приставать! Он же психопат, от него можно ожидать всего, чего угодно! Но никто не пришел. За ожиданием я и уснула. Проснулась опять среди ночи, когда в квартире стояла сплошная темнота, с небольшими проблесками света от электрических приборов с улицы.

После сна тело стало немного поживее. Синяки, конечно, ныли, но вот адской боли уже не было. Болела голова и слипались глаза. Я подошла к окну и отодвинула легкую вуаль с панорамного окна, вид из которого открывался на весь город. От того, что я увидела, внутри все перехватило. Восхитительный вид ночного города! Яркие вывески, новогодние огни во множествах окон, заснеженные фонари улочек — все это было перед моими глазами! На душе вместо трепета и радости разливалась тоска и грусть по своей квартирке. По прежней жизни. По маме… И снова эта мерзкая жалость к себе самой! Как же бесит она! Махнув головой, я отбросила все мысли и раздраженно задернула занавеску. Пошла в кровать и легла, накрываясь с головой, надеясь снова уснуть. Так и случилось. Проснулась я уже днем.

Горецкого нигде не было слышно и видно, даже когда я вышла из спальни в совмещенную с кухней гостиную. Этому факту я обрадовалась. Хоть немного мои глаза отдохнут от него. Живот жалобно заурчал, и я пошла на поиски еды. К счастью, в холодильнике был большой выбор того, чем можно поживиться. Я выбрала овощной салат и несколько кусочков мяса, тушенного в каком-то непонятном соусе.

После позднего завтрака я сходила в душ, аккуратно помылась и обработала швы. Стоя перед высоким зеркалом в ванной комнате, осмотрела свое измученное тело. Ссадины были везде. Ягодицы синие, как и грудь. Талия со всех сторон цвела синяками. Под глазами пролегли круги, а во взгляде томилась грусть и боль. Такой я себя еще не видела! Даже тогда, когда умерла мать, я выглядела на порядок лучше.

Оделась в свою одежду, только с нижним бельем дело обстояло хуже. Горецкий его нещадно порвал, и оно попросту не подлежало починке. Колготки на голое тело оказались неприятным атрибутом, учитывая раны между ног. Немного пострадав, я все же сняла их и положила в ванной комнате. Расческу я нашла там же. Вероятно, она принадлежала Зое, как и шампунь и всякие баночки. Она по всей видимости здесь проживала, либо находилась довольно-таки часто. Несмотря на то, кем она оказалась, мне было ее жаль. Ведь она тоже страдает от рук чудовища, хоть и добровольно.

Горецкий пришел домой, когда я хотела осмотреть остальную часть квартиры. Он зашел по-хозяйски и громко хлопнул дверью. Заметив меня, он ехидно улыбнулся и поставил несколько пакетов на пол.

— Отдохнула? — спросил Горецкий, снимая с себя верхнюю одежду и обувь. — Не стал тебя будить. Ты так сладко спала, когда я зашел тебя проведать.

Мерзость. Он смотрел, как я сплю! Внутри все похолодело. Я села на диван и опустила голову на свои голые колени. Я не знаю, как себя вести рядом с ним, особенно чтобы не разозлить его и не вызвать гнев.

— Я тут тебе привез кое-какие вещи. Надеюсь, все подойдет. — Горецкий подошел и поставил пакеты возле моих ног. От него исходил приятный запах свежего воздуха. — И еще…

Горецкий отошел от меня, зашел за кухонный островок и налил себе в стакан воду. Попил и продолжил:

— А еще, как я и обещал, завтра ты можешь отправляться на свое рисование! — чудовище говорило с недовольством и раздражением. — Только учти, детка! Один проступок или даже небольшой повод — и наша договоренность отправиться в трубу! Тебе ясно?

Еще бы! Главное, чтобы повод не создал сам Горецкий, желая в очередной раз запереть меня в комнате.

— Спасибо, — спокойно сказала я, решив растопить недовольство Горецкого и снизить уровень напряжения в квартире.

— Отблагодаришь потом! — противно ответил Горецкий, удовлетворяясь моей реакцией на его намеки. Его явно умилял мой страх.