— Нет! — наотрез отказалась я.

Горецкий резко убрал руку от лица и жестко схватил меня за подбородок, сдавливая его пальцами. Становилось больно. На глазах проявились слезы. Я зашипела и схватила рукой его руку, пытаясь оттянуть захват, но Горецкий только сжимал пальцы сильнее.

— Я могу быть таким — жестоким, равнодушным и алчным, но предлагаю благосклонность! При любом раскладе, я возьму свое и ты будешь делать то, что я прикажу! Пойми же своей красивой головушкой — у тебя нет выбора, как и права голоса! Ты и так моя! Выбирай теперь сама, что тебе предпочтительнее! Я сегодня щедрый, даю тебе выбор! Завтра я могу этого не делать!

— Отпусти! — прошипела я, пытаясь сбросить его пальцы с лица. — Мне больно!

Горецкий не сразу убрал руку, показывая этим жестом свою власть надо мной, но потом все же отнял руку, словно убирая ее от чего-то грязного и противного. Я часто дышала, во мне кипела злость, если даже не ярость к чудовищу! На его обращение со мной! Впервые в жизни я ощутила такой спектр эмоций! Про холод и боль я практически забыла, это было неважным сейчас в сравнении с тем, что мне грозит!

Горецкий отошел от печи, на которой я сидела, но взгляда не отвел. Он смотрел на меня, склонив голову набок и хмурясь.

— Пей чай и грейся! И без шуток, больше не смей сбегать или рассчитывать на кого-то! В следующий раз я могу наказать за такое! — его голос был грубым и бесстрастным, словно лед. Таким же было и выражение лица. — Я не прощаю непослушание в отношении себя! Подумай об этом! А для того, чтобы ты точно не замышляла дурного, под каждым окном и дверью теперь дежурит человек! Из-за тебя им придется стоять на морозе!

Сказал это и ушел, оставив меня в комнате одну.

Мне хотелось протестовать, ругаться, рушить все вокруг. Внутри происходил такой раздрай, что кровь кипела в жилах. Я не могла осознать то, что мне сказал Горецкий! Я смотрела по сторонам в поиске идей, что мне делать, но ничего не приходило в голову. На глазах все сильнее наворачивались слезы. Слезы горечи и безысходности. Я легла на бок, снова подтянула к себе ноги и позволила всласть поплакать. Излить боль наружу, освобождаясь от нее, иначе я бы не выдержала! Словно меня от переизбытка чувств может разорвать на части!

Я рыдала взахлеб, всхлипывая и причитая себе под нос. Чтобы меня никто не услышал, я закрыла рот одеялом, заглушая истерику. Пролежав так с полчаса в одиночестве и слезах, я стала успокаиваться. Слезы закончились, как и жалость к себе. В душе будто образовалась черствость, указывающая мне взять себя в руки и вести себя так, как требует ситуация. Я решила прислушаться к себе и вычеркнуть присущее мне сострадание, любовь, переживания и совесть! Пусть эти качества останутся похоронены глубоко во мне, способствуя моему выживанию.

Со временем я согрелась. Ноги и руки отошли и приняли нормальный цвет из красно — бурого в телесный. Колкости в них уже не наблюдалось. Болела ступня, там я обнаружила небольшую гематому, сделанную вероятно о что-то острое и небольшое, а плечо ныло и выкручивало, но уже не так сильно.

Чай я так и не взялась пить, просто лежала и думала. Думала о Горецком, об отце, Назаре. О тех чувствах, что проявлялись у меня к Назару. О его прикосновениях и что они вызывали во мне. Размышляла о поцелуе Горецкого. О его касаниях и ласке. Об ударе. Все моменты крутились в голове словно слайды.

Пока лежала, слышала разговор Горецкого по телефону. Он говорил обо мне. Давал новые распоряжения по поводу охраны и о том, что нужно еще привезти сюда. Слышала его шаги по дому. Он нервно расхаживал по коридору, гремел на кухне, шевелил дрова в печи. Хорошо, что топка находилась за стеной и я не видела его лица. До омерзения не хотелось смотреть на него! Видеть в нем превосходство и власть!

К счастью, до ночи он так и не явился. Нервно ожидая его, я не заметила, как уснула, подложив под голову руку.

Сон прервали странные звуки. Я нехотя приоткрыла глаза и отметила, что уже позднее утро. В окно светило яркое морозное солнце, освещая собой всю комнату. Голова от вчерашних слез болела, глаза опухли и были покрыты неприятной твердой корочкой. Осторожно потерла глаза, стянула с себя одеяло, обратив внимание, что мое платье стало совершенно сухим. Боль в плече почти не чувствовалось, а вот стопа болела.

Тяжесть вчерашнего дня немного прошла, оставляя после себя противный осадок, но я четко осознавала, что это все только начало!

Печка, как и вчера, осталось теплой и слезать с нее совсем не хотелось. Но нужда в туалет заставляла спустится вниз. Свесив с печи ноги, на полу я заметила свои колготки. Они черным клубком распластались на полу недалеко от печи. Я спустилась на пол и тут же почувствовала, какой он холодный. Переступая со стопы на цыпочки, я подобралась к колготкам, но они оказались влажными. Я разочарованно подняла их, подошла обратно к печи и положила их под одеяло в надежде, что они быстро высохнут.

Я точно не знала, разрешается ли мне после вчерашнего побега выходить из комнаты, но нужда не ждала. Несмело я приоткрыла дверь и посмотрела в щель. В коридоре никого не оказалось. Я открыла ее полностью и на цыпочках поплелась к туалету. Зашла в него и с облегчением выдохнула, что не напоролась на Горецкого. Сделала все свои дела, умылась, прополоскала водой рот и попыталась пальцами расчесать запутанные волосы. От вчерашней косы не осталось и следа. Сплошное воронье гнездо образовалось у меня на голове. Кое как с ним справилась и закрутила волосы в обычную гульку.

Быстро управившись в туалете, я пошла обратно в комнату. Я уже закрывала за собой дверь в гостиной, как меня настиг Горецкий, незаметно подступив сзади и положив мне на спину тяжелую руку.

— Давно проснулась?

Я резко развернулась и застыла на месте, приоткрыв от испуга рот. Горецкий отошел на шаг и посмотрел на меня сверху вниз, останавливая взгляд на моих голых ногах.

— Только что, — ответила я, заметив как хрипло прозвучал мой голос, хотя сильной боли в горле я не ощущала.

— Я сейчас принесу тебе другие тапочки, и мы пойдем завтракать! Пол холодный, не стоит расхаживать по нему босыми ногами, — сказал Горецкий и ушел в сторону прихожей.

Вернулся он через минуту уже с тапками в руках. Он бросил их передо мной и взглядом приказ их надеть. Решив, что пол и правда очень холодный, я надела тапочки, почувствовав облегчение от приятного ногам тепла.

— Пошли на кухню. Я приготовил завтрак. — Горецкий подождал, пока я пройду вперед и только потом пошел за мной следом. Я чувствовала его взгляд на спине и затылке, пристальный и пронизывающий.

Мы зашли на кухню, Горецкий отодвинул для меня стул у стола, и я села. На столе уже стояла тарелка с овощами и хлеб. Запах яичницы на сливочном масле стоял на всю кухню. Горецкий подошел к плите, снял с нее сковородку и поставил ее посреди стола, на деревянную подставку. Снял со сковороды крышку, и запах стал еще сильнее. В ней оказался омлет с колбасой, посыпанный зеленью. Горецкий взял с тумбы две тарелки и принялся нарезать омлет, раскладывая его по тарелкам. Мне он положил меньший кусок, себе чуть больше половины.

— Приятного аппетита, Диана, — сказал Горецкий и протянул мне тарелку.

— И тебе, — ответила я, хотя на языке крутились совсем другие слова.

Горецкий сел напротив меня и стал поглощать еду. Я тоже принялась за дело. Омлет оказался на удивление хорош. Я с удовольствием все съела, запивая это дело поставленным передо мной горячим кофе. Все было бы хорошо, если бы Горецкий не начал разговор.

— Я надеюсь, ты обдумала наш вчерашний разговор?

— Что именно? — равнодушно протянула я, делая очередной глоток кофе. Пусть Горецкий видит, что я его не боюсь.

Мой тон его удивил. Брови поползли вверх, а губы изогнулись в недоумении.

— Ммм… Да ты умеешь показывать зубки?

— Хорошие учителя!

Горецкий усмехнулся и качнул головой.

— А такой ты мне нравишься больше, хотя так будет сложнее с тобой справиться! Но я не ищу легких путей! — добавило чудовище. — Сегодня нас распишут, и ты официально станешь моей женой! Ехать никуда не потребуется. У меня есть человечек в нужной конторе. Он все сделает, как надо!