Аслан, стоящий рядом, заржал, а Пронька, скорчив рожицу, полез подтягиваться.

Он и вправду после тренировок сильно изменился. И походка, и поведение другое, не говоря уже о приобретенных навыках, для будущей службы очень полезных.

До обеда день пролетел незаметно в хозяйственных делах.

Только я поснедав, на двор вышел, как увидел парнишку с красным носом в папахе набекрень.

— Доброго здравия, Григорий Игнатьич, — выдохнул он. — Атаман велел к себе, как сможешь.

— Добре, — кивнул я. — Скажи, буду скоро. Да и по отчеству меня необязательно, Никита, — хохотнул я. — Ишь, усы еще не выросли, так что просто Григорий зови, пока усы на физии моей не увидишь. А вообще я Матвеевич — это батюшка мой, царствие небесное, был Матвей Игнатьич.

— Благодарствую за науку, — на автомате улыбнулся Никита и поспешил вернуться к правлению, видимо недавно только перевели его в подготовительный разряд, теперь вот начинает с несения сиденочной службы, но дело тоже ответственное и важное.

Я сменил сапоги, накинул черкеску и потрусил к правлению.

У Гаврилы Трофимыча за столом сидели мой боевой товарищ Яков и хорунжий Данила Сидорович Щеголь, с которым мы под Пятигорском варнаков гоняли.

— Здорово дневали! — поклонился я.

— Слава Богу, Гриша, — атаман поднял глаза. — Проходи, садись.

Я присел на край лавки, ближе к стене.

— Значит так, — начал Гаврила Трофимыч. — По твоему Рудневу и прочим ухарям ночью кой-чего узнать удалось.

Он глянул на Щеголя.

— Семен сознался, — сухо сказал тот. — Не сразу, конечно, но, когда с Харитоном да Кузьмой рядом посадили — деваться было некуда.

Оказалось все почти так, как Руднев и говорил. Семен поначалу «просто весточки» передавал: кто в разъезд, кто в дозор, кто в секрет али пикеты, ну и какие обозы мимо идут.

А потом аппетит вырос. Информация про наши передвижения к нему нечасто попадала, как в тот раз, когда по его указке десяток Урестова в замятню угодил.

Вот между делом они, кроме заработка за сведения, наладили еще и за долю наводки варнакам давать на «жирных гусей». Да только на Сапрыкине, благодаря вашей смекалке, споткнулись.

— Харитон подтвердил, — продолжил Строев, — что Семен у него не раз бывал и про разъезд он от него слышал. Дальше эти вести уже по их линии ушли.

— Кузьма тоже недолго молчал, — добавил Яков. — Особенно когда мы ему пару писем с его каракулями показали — запел, как соловей.

Выяснилось, что Кузьма в лавке еще и товары в долг давал, ну а потом должники те новости разные ему носили. Так некоторых крепко на крючке и держал. С ними теперь местные станичники решают, как быть.

— В общем, — подытожил атаман, — с этими супостатами, считай, разобрались. Семена под суд пойдем отдавать — он на военный суд отправится. Харитона и Кузьму — по гражданской линии. В Ставрополь отправим со всеми бумагами — там пусть судьбу их решают.

Он тяжело вздохнул.

— Теперь о другом, — Гаврила Трофимыч придвинул ко мне лист. — Тут, Гриша, от Афанасьева весть пришла, он еще раз про пятое января напомнил — чтобы непременно был, просил.

— Так я и помню, атаман, — кивнул я. — Недавно ведь обсуждали.

— Так-то оно так, — продолжил он. — Да только после того, как Руднева энтого в Пятигорске поймали, думается мне, и по этой линии Афанасьев копать начнет. И вот неспокойно мне за тебя. Я сам с Львовичем, дворянчиком этим, гутарил, так он бает, что лютый этот Волк.

— Ну лютый и лютый, Гаврила Трофимович, — пожал я плечами. — Куда ж деваться, разберемся, не впервой. Ты уж раньше времени не переживай.

— В Пятигорск в январе я с тобой поеду, — сказал Яков.

— Никак нельзя, Яков Михалыч, хоть я только за, — развел я руками. — Приметны мы больно вдвоем будем. Тот Пятигорск же — большая деревня. На одном конце чихнули — с другого орут: «Будь здрав!».

— Я будто за покупками поеду, как и раньше ездил. И то ко мне, в последнюю седмицу, у наших станичников Волынских отношение явно поменялось.

— А истории эти про казачонка? — хмыкнул Яков.

— Угу, — отозвался я.

— Да, Гриня, будь уверен, — вмешался Данила Сергеевич, — что басни те, не важно, правда это али нет, и до Пятигорска, и до Ставрополя доскачут скоро. Язык-то у люда нашего такой — на пуговку не пристегнешь, — пожал он плечами.

Мы вышли на крыльцо правления вдвоем, с Яковом.

— Ты домой, Гриня? — спросил он будто между прочим.

— Угу, — кивнул я, шагнул к ступеням… и осекся, заметив его цепкий взгляд с прищуром.

Я усмехнулся.

— Пойдем чайку попьем, — сказал я. — Заодно и поведаю историю ту, что тебе покою не дает, Яков Михалыч.

— Пойдем, — коротко ответил он. — Чаю мы завсегда.

Я быстро раскочегарил самовар. Щепой-то всегда нетрудно, да и приловчился уже. Трубу сверху поставил — споро закипел.

Мы накинули на стулья две овечьих шкуры, чтобы чего ненароком не отморозить. На стул рядом в коконе я Хана посадил. Налил две кружки чая, чтобы не бегать туда-сюда. Там и сушеная малинка была — аромат на загляденье.

— Ешь мед, — двинул я ближе к Якову плошку. — Гречишный. Семен Феофанович угостил. Сказал, для ума больно полезен.

— Благодарствую, — он зачерпнул деревянной ложкой, помолчал, потом глянул прямо. — Ну, Григорий Матвеевич, давай уже.

Я сделал пару глотков, подбирая слова.

— Сразу скажу, Михалыч, — начал я, — то, что сейчас расскажу, звучать будет, мягко говоря, странно. И если бы сам через это не прошел, ни за что бы другому не поверил. Но у тебя со стороны убедиться возможность уже не раз была.

Он молча кивнул, внимательно глядя на меня, грея руки о горячую кружку.

— То, что я Хана чувствую, ты, думаю, уже понял, — сказал я и задумался, как правду поведать, да лишнего не сболтнуть.

— Началось это летом еще. С чем связано — не ведаю, но вроде как в роду нашем Прохоровых, бывало, уже. Легенду дед рассказывал: пращур мой далекий кипчакского хана полонил, а тот за данную свободу откупился соколом.

Сказывал, что сокол тот служить будет потомкам до скончания рода. Вот только последний до меня, к кому он являлся, был Алексей Прохоров, что под Полтавой погиб в 1709 году, когда царь шведа бил. Почитай, сто пятьдесят лет назад.

Яков удивленно кивнул, намекая: продолжай.

— Сначала я думал, что мне показалось, — продолжил я. — Ну мало ли, с башкой проблемы. Меня ведь летом у Жирновского в гостях знатно отходили — чуть Богу душу не отдал, — перекрестился я.

— А потом… потом понял, что через него могу сверху на все смотреть. Вот только в это время, что вокруг моего тела творится, я не чувствую. Особенно сложно на ходу это делать. Помнишь, как я заваливался на шею лошади и болтался на ней, словно мешок с овсом?

— Помню, — кивнул Яков. — Теперь, гляжу, много чего из таких случаев вспоминается.

— Ну вот, Михалыч, — сказал я. — Был бы враг рядом тогда, меня голыми руками брать можно — делай что хочешь. Потому как видел я не то, что за спиной делается, а куда Хан глядит.

Яков слушал, не перебивая. Только пальцем по кружке водил.

— И это не только в бою, — добавил я. — Я и в станице порой знаю, где он, даже если не вижу. И он меня тоже чувствует. Не как собака хозяина по запаху, а… — я поморщился, — будто нитка, между нами, натянута.

— Нитка, говоришь, — тихо повторил Яков. — Интересная нитка.

Он замолчал, потом спросил:

— И давно ты так, Гриня?

— Летом началось, — ответил я. — На охоту я тогда ходил. Кажись, в одно примерно время Хан ко мне прилетел, и Аслана я спас.

— Помню, помню, — кивнул Яков. — Тогда еще двух абреков через седло переброшенных ты в станицу привез.

— Именно так, — подтвердил я. — Летом началось.

Хан все это время тихо сидел на соседнем стуле — туда я его кокон поставил, декабрь на дворе как-никак, зачем пернатого морозить.

Я только подумал, что неплохо бы показать Якову нашу связь, как он вдруг сам выпрыгнул на стол, взмахнул крыльями, чуть не опрокинув кружки, и клюнул плошку с медом, отчего весь клюв стал липким и сладким.