— Благодарствую, — ответил я. — Только вы сказки особо не слушайте. Не один же я в том походе был, в конце-то концов. И вам еще раз спасибо сказать хотел за Савелия. Что тогда кибитку без разговоров дали, когда за знахаркой для Федьки пришлось ехать.

— Да что там, — махнул он рукой. — Сам знаешь, Григорий, беда у каждого приключиться может. Как же по-другому то? Помогать нужно, коли возможность имеется.

— Спаси Христос, Пантелей Максимович, — повторил я уже серьезно.

Лавочник кивнул и вскинул бровь:

— Ну, выкладывай теперь, что купить надумал. Вон народ гляди как ломится, не один ты к празднику готовишься.

— Подарки мне надобно собрать. Сладости есть какие для деток? Гостинцы к Рождеству приготовить хочу.

— Это дело мы устроим, Григорий… Вон леденцы смотри какие, загляденье?

Он указал на большую корзину, где лежали леденцы на палочках. Выглядели и правда очень красиво. Видно, что с любовью да старанием сделаны. — такие по 3,5 копейки за штуку будут.

Я прикинул, и вышло, что мне, чтобы каждому ребенку из списка прикупить надо взять 10 штук, но решил, что лучше если останется.

— Вижу какие красивые, давай, наверное, 16 штук возьму. — кивнул я, — они же в бумагу завернуты будут?

— Добре, — кивнул лавочник. — Петька, заверни! — Крикнул он мальчишке.

— Сию минуту, дядь Пантелей!

— Еще чего надумал?

— Скажи, а иголки для мастерицы в подарок, да нитки красивые для вышивки имеются ли?

— Имеются, как же без того, — охотно кивнул Пантелей Максимович и, пригнувшись, выдвинул из-под прилавка узкий деревянный ящичек. — Для всякой мастерицы товар найдется.

Он ловко разложил на прилавке два небольших свертка, перевязанных бечевкой.

— Вот, гляди, — указал пальцем. — Наши, тульские иголки. Сталь простая, крепкая, ушко аккуратное. Для домашней работы — самое то.

Пучок в 20 штук — 3 копейки серебром.

— А это заграничные, немецкие. Говорят, из Золингена идут. Сталь потоньше, полировка ровная, по холсту и батисту — как по маслу. Такие рукодельницы любят, бают, что вышивка чище выходит. Эти подороже будут: 10 иголок — 7 копеек. Зато и служат дольше, и нитку не рвут.

— Для подарка, — лучше вот эти, — кивнул он на немецкие. — Видно сразу добрая вещь.

— А нитки тоже имеются?

Он снова полез под прилавок и вытащил деревянную коробку, аккуратно разделенную на ячейки.

— А вот и нитки для вышивки, — сказал с уважением, — Не простая пряжа, а моточки, как положено.

Он стал по очереди выкладывать небольшие пасмы, каждая — аккуратно смотанная восьмеркой и перехваченная бумажной полоской.

— Шелк крашеный, гладкий, блестит на свету. Цвета держит, не линяет, коли в кипятке не варить.

Вот алый, вот васильковый, темно-зеленый, золотистый, черный — для обводки узора. Такой шелк берут на праздничные рушники да сорочки.

Один моточек — пять копеек.

Рядом он разложил другие.

— А это шерстяные, мягкие, теплые на глаз. Для грубого полотна, подушек, на пояса да настенные узоры. Цвета поспокойнее: вишневый, охра, синий глухой, серо-стальной.

Эти дешевле — по 3 копейки за моток.

Лавочник сдвинул все ближе друг к другу, чтобы было видно целиком.

— Обычно в подарок берут два-три мотка шелка разного цвета да иголки хорошие, — добавил он. — Вроде мелочь, а мастерице приятно: значит, труд ее уважают, понимать надо.

Он посмотрел вопросительно — как человек, знающий, что товар говорит сам за себя.

— Давай возьмем мы иголки немецкие, 3 мотка шелковых, да 3 шерстяных ниток. — Сказал я лавочнику и стал отбирать яркие цвета для Аленки.

— Еще что потребно?

— Скажи, Пантелей Максимович, а очелья у тебя имеются, для девочки малой, бисером вышитые?

Лавочник на мгновение задумался, затем медленно кивнул.

— Челоуги то, есть, как не быть — сказал он негромко.

Он пригнулся глубже, почти скрывшись за прилавком, и вынул из-под него плоскую дощечку, обернутую в чистую холстину, и стал ее разворачивать.

На свет легло очелье — широкая бархатная лента, расшитая мелким бисером. Машке точно подойдет. Чтобы все видели — настоящая казака растет, не крестьянка в платочке. Подарок дорогой, от брата.

— Работа тонкая. Не станичная стряпня, а из-под рук мастерицы. Бисер стеклянный, мелкий, ровный — не мутный, не крошится.

Он чуть повернул очелье, чтобы лучше было видно узор.

— Смотри: цветочек по центру, по краям — завитки. Белый бисер с синим, да чуток красного — чтоб глаз радовался. Для девочки самое оно: и не пестро, и нарядно. Зимой — под платок, а летом и так можно носить.

Я невольно задержал взгляд. Очелье и вправду было ладное.

— Сколько просишь? — спросил я.

Пантелей Максимович не стал юлить.

— Пятнадцать копеек. Дешевле не отдам — работа того стоит. За бисер плочено, за руки плочено, да и вещь не на каждый день.

Он помолчал и добавил мягче:

— Зато девчонка радоваться будет. Такое очелье — не просто украшение, а память. Дорогой подарок, можно и на именины такой дарить, пожалуй, даже уместнее.

Я кивнул.

— Беру. И очелье, и все, что выбрали.

Лавочник сразу оживился, ловко сложил немецкие иголки, моточки шелка и шерсти, а очелье завернул отдельно — в чистую бумагу, еще и холстинкой перехватил.

— Ну что, — потер руки лавочник. — С гостинцами разобрались. Еще чего-то надобно?

— А как же, — честно признался я. — Для деда табачку бы духмяного прикупить.

— Для Игната Ерофеевича табак какой подберем? Есть покрепче, есть понежнее.

— Давайте тот, что без горечи, — сказал я. — Чтоб ароматный, а не горлодер какой.

— Понимаю, — лавочник достал деревянную коробочку, приоткрыл, дал мне понюхать. — Вот этот. Турецкий с нашим вперемежку.

— В самый раз, — кивнул я. — Один кисет такой, возьму. И посчитай сколько с меня, Пантелей Максимович.

Он подвинул счеты к краю прилавка, еще раз щелкнул костяшками для верности — и поднял на меня глаза.

— Значит так, Григорий, — проговорил он деловито. — Считаем по порядку.

Леденцы — 16 штук по 3,5 — выходит 56 копеек.

Иголки немецкие — 7 копеек.

Шелк — три мотка по пять — 15.

Шерсть — три по три — 9.

Очелье бисерное — 15.

Кисет табаку — 20 копеек.

Он на миг задумался, еще раз глянул в счеты и подвел итог:

— Итого: 1 рубль 22 копейки.

Я без лишних слов достал кошелек, отсчитал деньги и выложил на прилавок. Монеты тихо звякнули о дерево. Лавочник пересчитал быстро не глядя особо.

— Все честь по чести, — кивнул он, сгребая деньги. — Спасибо, что без торгу. Не люблю я это дело, когда из-за копейки душу выматывают.

Петька тем временем уже успел все аккуратно уложить: леденцы — в плотную бумагу, перевязанные бечевкой, нитки — в отдельный сверток, очелье — бережно, сверху, табак — в холщовый мешочек. Все это завернул в холстину и бечевкой перетянул.

— Хорошие гостинцы взял, — сказал Пантелей Максимович по-доброму. — С такими гостинцами и в дом заходить не стыдно.

Я подхватил свертки, перекинул через руку.

— Благодарствую, Пантелей Максимович. С грядущими праздниками тебя.

— Спаси Христос, Григорий, — ответил он, перекрестившись. — Ежели что еще надобно, приходи.

Я кивнул, пробрался с Асланом к выходу сквозь гомон и запахи лавки и, выйдя на морозный воздух, на миг остановился. В руках — покупки, а на душе почему-то стало тихо и светло. Хороший нынче день выдался. Правильный.

— Аслан, ты нитки Аленке подаришь, а я иголки, пойдет?

— Как же это, Гриша?

— Ты давай, не выделывай мне тут. Будешь от себя дарить. Невеста-то твоя все-таки.

Тот сперва растерялся, потом кивнул. Щеки у него даже под смуглой кожей порозовели.

— Спасибо, Гриша, — благодарно выдохнул.

— И давай мы Машеньке от тебя башмачки у сапожника нашего Степаныча закажем. Как раз к Рождеству стачает. Мастер он хороший, хоть и выпивоха. Не умел бы работать, так выгнали бы из станицы уже давно взашей.