Недалеко от него вытянулось по земле живое существо неопределённого вида и пола. Огромные фиолетовые глаза излучали дружелюбие и любовь.

Они находились на большой круглой голове с длинными усами. Голова, в свою очередь, торчала вверх из лежащего на боку, вытянутого и покрытого шерстью персикового цвета тела.

Сзади вздымался, подрагивал и с щелчком укладывался обратно на землю длинный хвост. Неизвестный зверь не был похож на хищника, но Ниофан на всякий случай подобрался ближе к воде.

— Вы бобёр?! — наугад спросил кот Мотолыжников. Натуральная воспитанность взыграла в нём. Адское животное принялось нараспев выводить вежливые вопросы и сентенции.

— Впрочем, вижу, что бобёр, а не какая-нибудь капибара, — проявил осведомлённость Семён. Он решил, что перед ним всё-таки искомое существо и угадал!

Мяукающий оратор принялся за своё любимое и ритуальное дело — он начал убалтывать!

— Народец вы, как я вижу, работящий и усердный. Звёзд с небес не хватаете, но дела делаете правильно и со смыслом. Только искание в вас есть, такое бесконечное искание, что аж дух захватывает, — понёс котище.

— Вот ты кто? — вдруг спросил нежданный пришелец у вконец ошалевшего бобра. Ниофан не разобрал ни слова из мяуканья Мотолыжникова. Но придвинулся поближе к вялотекущей воде и зашмыгал в смятении чёрным носом.

Кота как будто прорвало! Ему в ответах вовсе нужды не было. Он приподнялся, приосанился, отставил в сторону правую лапу и продолжил свою околесицу:

— Ты хозяин здешней жизни. А понимаешь ли ты это?! Конечно, нет. Оттого, что тёмен ты, работящ, но тёмен.

— И семейка твоя не просвещённая, и отцы, и праотцы твои в темноте умственной жили. Как могли, как умели, как прадеды их наущивали, и всё такое…!

— Но ты оглянись, — котяра обвёл лапой темнеющее в вечерних лучах окружающее пространство. Из него торчали неровные кусты и кривые берёзы. Тут и там на земле валялись стволы деревьев.

— Оглянись, родной. С моими мозгами да твоими …эээ, зубами и лапами мы же здесь всё устроим не хуже, чем там, на их заграничных Лазурных берегах.

Наконец, Ниофан уловил тон речей Мотолыжников. В нём шевельнулось что-то. Он вдруг ощутил, что всё вокруг не просто так.

Слишком сладко мяукал неизвестный зверь в опустившейся на землю вечерней тишине. Всё умиротворилось, и деревья, и речка, и даже поваленные на берегу стволы. Бобру стало казаться, что мир внимает невесть откуда взявшемуся оратору и замирает от его взмахов.

Да, они, бобры, жили, как умели. Строили плотины, запасали кору, делали ходы. Но никто ведь не говорил, что можно иначе. Что есть способ по-другому жить!

— Цени жизнь, бобёр, — разливался над просторами реки Мотолыжников, — свободную и несвободную. Этот мир создан несправедливым, и он таким был, есть и будет всегда. Отсюда и до скончания веков.

— Ну если борцы за справедливость не уничтожат его раньше времени.

Посреди тихой воды в предзакатном отсвете небес, как поплавки стали появляться головы любопытных бобров. Они приплыли сюда посмотреть, кто это так шумит на берегу.

Сойка-пересмешница с негодованием подняла рыжую, в чёрную крапинку голову из гнезда и стала крутить ею из стороны в сторону, вопрошая, что происходит.

— Вершина жизни, бобёр, это смерть, — нёс околесицу кот, одновременно полегоньку пододвигаясь к Ниофану.

Грызун, несмотря на внутреннюю тревогу, окончательно замер у самой кромки воды. Он внимательно слушал. И что удивительно, пытался понять мяукающие завывания чудного зверя с ярко-фиолетовым взглядом. Эти глаза чудесного цвета, округлые, большие вобрали Ниофана со всеми его чаяниями, страстями и вывернули наизнанку.

Глаза моргнули. Веки опустились и поднялись словно крупная птица неторопливо взмахнула крылом, и опять уставились на Ниофана.

— Смерть, — вещал хозяин глаз, — это не конец, а вспышка, самая неожиданная и яркая. Понимаешь ли?! Это момент, когда всё, что ты построил, прожил, накопал, отпахал — взлетает вверх, или падает вниз, в вечность.

— Но, — Семён поднял лапу и помахал ею указующе, будто выступал с кафедры съезда философов, — только если жизнь прожил, а не гнил как пень в этом болоте!

— А как же ты жил здесь?! Какими тропами-дорожками ты попал сюда, бобёр?! — две большие фиолетовые луны глаз Семёна уже висели над Ниофаном.

В них очарованный бобёр увидел свет любви и отчаяния. Ему захотелось нырнуть туда… И долго плыть в их феерическом сиянии, отдаваясь неведомому течению неизвестной и призрачной жизни.

Котяра обвёл огненным взором окрестности. Он сам поверил в то, что болтал! Мотолыжникову захотелось трансформации и чуда, которые ему мог когда-то были подвластны.

Но проклятая Сехмет едва не убила в той злосчастной таверне Семёна. Кровожадная и пугающая львица, слепленная из ярости и смерти. Дурная натура сыграла злую шутку с тем, кто ныне в шкуре кота-кошки душераздирающе завывал над тихой рекой.

Ради бравады и показного безрассудства молодой человек вызвал на спор древнего демона одним малоизвестным заклинанием.

Демон появился, готовый вонзить свои страшные клыки во всякого, кто встанет на его пути. Львица подошла среди замолчавшей от ужаса компании к молодому вампиру и склонила над ним голову. Взгляд прозрачных без зрачков глаз обратил в неподвижное изваяние тело наглеца, посмевшего вызвать её.

Но она не убила Семёна Мотолыжникова! Не забрала остатки его души с собой!

Демон коснулся окаменевшего тела цветком священного лотоса и закрыл глаза. После этого он торжественно удалился в кровавый туман, висевший над столом в грязном питейном заведении.

Дым рассеялся, все ахнули и разбежались кто куда. Вместо молодого и горячего красавца на его месте сидел столбом огромный кот с ярко-фиолетовыми глазами. Куда исчез вихляющий своим тонким и могучим телом молодой забияка и проныра оставалось только гадать.

Сойка пискнула и вспорхнула на ветку пониже.

— Но как же ты жил здесь!? Без меня? — тёплые, мягкие и могучие кошачьи лапы обняли Ниофана. С необыкновенной силой они сжали его, ломая кости и разрывая внутренние ткани, но боли бобёр уже не чувствовал…

Клычков замолк, наступила тишина!

Брунгильда приподнялась на лежанке и элегантно опёрлась на локоть. Она с любопытством разглядывала израненного бобра.

Кот бесчувственно вылизывал правую заднюю ногу, некрасиво вытягивая её. Временами останавливался и тоже посматривал на бобра.

Тот лежал пластом перед ними и плакал. Мелкие градинки слёз по одной выкатывались из его маленьких, круглых глаз и блистали на морде. Он оплакивал и себя, и ту ночь когда для него всё переменилось. И ушедший, погасший фиолетовый свет, в который ему так и не удалось нырнуть.

Вдруг, видимо, от порыва ветра, взвизгнула лампа. Свет пошатнулся на оголённой для зимней стужи дачной веранде.

Раритетный кассетник громко щёлкнул. Из него понеслись неверные дрожащие звуки старого русского романса «Разлука, ты разлука — чужая сторона».

Сначала сквозь шипение и треск мужской голос пел под такт вальса. Чуть позже он сменился на женский. Коверкая слово «канарейки» на ужасное «кинарейки», бабский голос продолжила излагать грустную историю.

Музыка оборвалась. Начались громкие разговоры кто, кого за что любит и тоже остановились. Раздался кошачий визг. Неугомонный баритон песню возобновил и закончил словами: «Не лучше ль повенчаться и друг друга любить».

Прослушав этот концерт, вся компания позабыла о несчастном Ниофане.

Андрей Андреевич протянул могучую руку и щёлкнул по магнитофону синюшным ногтем. Аппарат затих, затем в динамиках раздался чей-то протяжный вздох, и затянулась в который раз развесёлая песенка про холодный ветер и батарейку.

Тут у Брунгильды зазвонил телефон. Вампир Клычков недовольно посмотрел в её сторону, но звук песенки убавил. Брунгильда Козинская нехотя поднесла бывшую трубку Романа Акакьевича к своему уху и закрыла глаза, чтобы не лицезреть искривлённую от негодования вампирскую физиономию старика.