«Люди меняются, меняются стремительно и бесповоротно. Мы им не нужны, теперь почти совсем не нужны. Горя мало. Раньше было больше, а теперь мало.»

Василий принялся водить пальцем по стеклу, изображая на поверхности огненные фосфоресцирующие знаки. Увидел, что мальчик Георгий из соседнего дома увидит на тёмном окне дома напротив светящиеся изображения и сильно перепугается.

Перестал делать и это. Ангел встал с подоконника и подошёл к компьютеру. Он просмотрел все письма, но нужное ещё не пришло.

«И не придёт, ещё час и тридцать одну минуту!»

Василий прошёлся по узкой, вытянутой к окну комнате туда и обратно. Затем опустился в потёртое кресло, стоящее у окна, скрестил руки на груди и опустил туда же подбородок.

«Когда ангелы умирают, тени их крыльев выжигаются на поверхности, где они лежат».

Василий печально улыбнулся.

«При чём здесь смерть? Тем более ангельская! Никто умирать не собирается…».

За окном посветлело ещё больше. Заурчала прогреваемая кем-то машина. Начался мерный звук дворничьей лопаты, сгребающей в сугробы слабый снег.

«Здесь дворы как колодцы…! Хорошая песня…!».

Ангелу захотелось её услышать, но он решил, что не сейчас, ещё не пришла пора.

Василий не умел ждать, так как ожиданию не было места в его времени. Разные неотложные дела и причины занимали его ежесекундно.

Однако сегодня надо было потерпеть, и он маялся от собственной, неожиданной пустоты. Было велено сидеть и ждать таинственного письма.

Часы и минуты тянулись медленно, словно вязкая смола. В пустой квартире на пятнадцатом этаже хронометра не было, и от этого было неуютно.

«Тревога копится в сердце моём, хотя, может быть, всё не так безнадёжно…».

Василий встал, опять подошёл к окну и тихо произнёс: «Георгий, не бойся!».

Мальчик в доме напротив отчего-то был напуган и взволнован. Кажется, родители вчера долго и бурно ругались и поминали имя ребёнка в исступлении не раз.

Поэтому он сейчас в ванной чистил зубы. Смотрел на себя в зеркало и тихонько, почти неслышно плакал от непонимания и досады. Он думал, что в нём не так, и отчего из-за него в доме так ругаются.

Жора как будто бы услышал Ангела Василия. Успокоился, вытер махровым полотенцем лицо и побежал дальше по своим детским делам.

«Ещё одна ступенька вверх или вниз! В свет или во тьму! Я этого не знаю или мне это пока неинтересно…»

Ангел стоял, прислонённый к оконному стеклу, закрывшись от всего в своей душе. Он смотрел на маленькую фигурку дворника, махающего далеко внизу красной лопатой.

Пошёл снег! Снежинки крутились и мчались отчего-то не к земле, а вверх и вбок.

Пролетали мимо окна с необыкновенной скоростью. Наделённые таинственной и предопределённой целью — попасть под лопату дворника.

Из подъезда соседнего дома вылетела на снег маленькая фигурка Георгия. Мальчик закрыла подъездную дверь и двинулся в школу со смешно подпрыгивающим ранцем за спиной.

«Шаг вверх или шаг вниз…!»

Василий вздохнул и пожелал пареньку доброй дороги. Решил отправиться на крышу, ощутить живое пространство. Там, где ему ещё некоторое время надо было находиться.

Под ним лежала часть огромного города. Но Василий смотрел в тёмно-серое, с низкими тяжёлыми облаками небо и не видел его.

Глаза его рассматривали очень маленькую тюремную камеру со светлыми бетонными стенами без всяких нар.

Примерно на десяти квадратных метрах на полу, в разноцветном тряпье вповалку лежал и ворочался десяток человек. Они шевелились, чесались от блох, клопов и клещей.

Вставали, ходили по небольшому пространству, перешагивая через тела, и пробирались среди товарищей по несчастью.

В камере было очень жарко. Спёртый смрадный воздух распирал гортань и лёгкие, тела заключённых были оголены сверху, а у кого-то и снизу, лица утомленные и спокойные.

«Что это такое?»

«Это тюрьма, в которой одни люди отделяют себя от других.»

Тощий, невысокий человек поднялся и пошёл, опираясь тонкой рукой о стену, через всю крохотную камеру к другому. Он наклонился и дотронулся до лежащего мужчины.

Тот не пошевелился, и тогда тощий принялся достаточно энергично толкать последнего. Мужчина приподнял бородатое славянское лицо и присмотрелся к толкающему.

— Комида, комида пара ту! — глухо произнёс по-испански смуглый, с широкими скулами человек. Он протянул что-то удивлённому товарищу по несчастию.

Славянин подобрал ноги и сел перед дающим. Он бережно, в две ладони, принял крохи еды и сильно закивал головой.

Голоса у него не оказалось. Шипящий благодарный хрип вырвался из горла изголодавшегося мужчины. Тот, кто принёс еды, ободряюще похлопал славянина по плечу и побрёл вдоль стены назад, к своему месту.

Человек сразу закинул всё, что ему принесли, в рот и принялся торопливо жевать. Он сильно мучился, и принесённая еда не утолила голода, но деваться было некуда.

Приходилось радоваться и тому, что дали. Сглотнув остатки пищи, человек откинулся на спину, в тряпки. Он в сотый раз принялся изучать серый от пыли, налёта и паутины потолок над собой.

Энрико Карвахаль протянул руку, включил вентилятор и направил его на себя. Кондиционеры не справлялись с влажной жарой, которая распространилась по Каракасу и застыла уже на неделю в благословенном городе.

Где-то бубнило радио, и команданте попытался послушать его болтовню. Но надо было разбирать дела. Офицер бросил вслушиваться, пододвинул к себе стопку серых папок и положил верхнюю перед собою.

Команданте ещё раз просмотрел письмо из русского посольства и кинул его сердито в сторону. Поморщился: с этим «руссо» надо было что-то делать!

На красочном дипломатическом бланке разъяснялось, что в России существует человек с таким именем и фамилией. Но пределы Родины он, по их сведениям, не покидал. Загадки этого Казимиро множились день ото дня.

Самая первая и неразрешимая — откуда он вообще появился среди бела дня в городе?

Его привели в полицейский участок люди из Петара, человек десять. Они громко кричали, перебивая друг друга. О том, что обнаружили европейского мужчину бредущим растерянным по одному из переулков трущоб с диким и испуганным взглядом.

Странный человек не понимал ни слова по-испански. Хасаль Трубаиб, старый колумбиец, утверждал, что это не американец. Так как мужчина не ответил на его английский. Хасаль когда-то служил при заброшенном ныне отеле.

Товарища передали государственным людям. Те, как положено, отправили неизвестного в доступное любому человеку в государстве место — в тюрьму Виста Хермоса.

В тюрьме после долгого совещания было решено определить иностранца в камеру для христианских евангелистов «баронез».

Старик-славянин большую часть времени молчал и имел вид много вытерпевшего человека. Он не сразу реагировал на окрики и толчки, оставался всегда спокойным и был как будто бы слегка заторможенным.

Одежда его выглядела странной — полосатой, с оттопыренным нагрудным карманом слева. Из коротких брюки торчали голени в жёлтых носках, на которые были одеты странные мягкие белые тапочки.

К Энрико этого странника впервые привели спустя два месяца после заточения сюда, в Виста Хермоса. Доставили, потому что вспомнили о нём случайно.

Его сокамерник, будучи у капитана, попросил достать еду своему бородатому соседу. Собирать пищу для неизвестного заключённого в камере уже хотели немногие.

Когда иссохший худой человек со всклокоченной бородкой вполз в его кабинет и упал на стул перед столом, команданте курил и выветривал дым струёй воздуха от вентилятора.

— Ты кто? — спросил он заключённого между делом, туша бычок о край пластмассовой тарелки. Перед ним лежала папка с бумагами о неизвестном, пойманном в кущах Петары.

Мужчина поднял глаза, усталые и отчуждённые, и пожал плечами.

— Ты меня понимаешь? Ты говоришь по-испански? — продолжил команданте, не надеясь на ответ, поскольку прочёл все два листка дела. Их них он понял, что главное описываемое лицо не говорит и не понимает испанского языка.