С того момента Кирилл шёл в самом хвосте группы. Он не смотрел вперёд, где «Кит» нёс его ношу. Его взгляд был пуст и устремлён куда-то внутрь себя, в ту бурю, которую едва удалось задавить. Он шёл, сжимая и разжимая руки, и каждый его шаг был тяжёлым, словно он тащил на себе невидимый груз — груз собственной потери контроля, страха, проявившегося как ярость, и этого дикого, нелепого чувства собственности, которое заставило его чуть не сцепиться с товарищем.

Они отрывались от возможной погони уже несколько часов, двигаясь на северо-запад, в сторону аварийной точки «Омега». Лес сменился редколесьем, потом начались каменистые всхолмья. Ночь наступила внезапно, как провал в темноту. Безлунная, холодная, звёздное небо скрыли низкие рваные тучи.

Девушки выбились из сил окончательно. Волков, видя это, приказал остановиться у небольшой скальной гряды, образующей подобие навеса. Рисковали, но иного выбора не было. – Час отдыха. «Тень», первый дозор. «Кит», разведи сухой спирт, воду подогрей. Молча. – Его приказы были краткими, как выстрелы.

Под навесом было сухо и относительно тихо. «Кит» устроил Лизу в самом углу, накрыл её своим бушлатом, она мгновенно провалилась в тяжёлый, болезненный сон. Анна села рядом, прислонившись к скале, с трудом снимая промокшие кроссовки. Нога распухла.

Кирилл стоял у входа в их импровизированное укрытие, спиной к ним, наблюдая за темнотой. Его фигура в полумраке казалась высеченной из базальта — неподвижная, нечеловечески напряжённая. Он слышал каждый их вздох, каждый шорох. Слышал, как Анна тихо застонала, пытаясь размять ногу.

– Крот, – тихо позвал Волков. – Посмотри её ногу.

Кирилл обернулся. Его лицо в свете тлеющей таблетки сухого спирта было резким, безжалостным. Он кивнул и шагнул в глубину навеса. «Кит» отошёл, заняв позицию у другого входа.

Анна смотрела на его приближение. Он опустился на корточки перед ней без единого слова, взял её ногу в свои руки. Его прикосновение было неожиданно бережным, но безжалостно профессиональным. Сильные, твёрдые пальцы ощупали лодыжку, проверяя подвижность сустава. Больно. Она втянула воздух, но не отдернула ногу.

– Растяжение, серьёзное. Не сломано, – пробурчал он, глядя не на неё, а на её ногу. – Нужен покой. Которого не будет. – Я дойду, если надо. – сквозь зубы сказала она. – Не дойдёшь, – отрезал он. – Будешь ползти. Или тебя понесут. Замедляешь всю группу. Рискуешь всеми.

В его голосе не было злости. Была холодная, раздражающая констатация факта. И это задело её сильнее любой злости.

– А что мне было делать? – прошептала она с внезапной горечью. – Не звать на помощь? Дать им убить Лизу? Может, мне просто надо было тихо сидеть в Москве и не лезть куда не надо? Тогда бы вы со своей «чистой» операцией справились?

Он поднял на неё глаза. В темноте его глаза казались абсолютно чёрными, как два угля, проглядывающих сквозь прорезь в балаклаве.

– Да. – Одно слово. Удар ниже пояса, нанесённый с холодной, безжалостной точностью. – Ты — случайность. Которая рушит мои барьеры. Ты должна была уехать первым рейсом, но нет, осталась играть в благодарность. В любовь. – Его голос был ровным, почти монотонным, и от этого каждое слово впивалось глубже. – Ты встала на пути у отточенного механизма. И теперь шестерни ломаются.

Внезапно в его памяти вспыхнуло чужое, невыносимое видение: как её несёт «Кит». Его руки под её коленями, её голова, доверчиво прижатая к чужому плечу. Простая солдатская помощь, а для него — пытка. Почему не он? Почему не его плечо?

Она отшатнулась, словно он ударил её пощёчиной. В горле встал ком. Слёз не было. Была ярость. Холодная, обжигающая.

– Прекрасно, – выдохнула она. – Значит, я обуза. Виновата во всём. Как удобно. Ну что ж, дотащите меня до вашей точки, сдайте с рук на руки, и забудьте. Как страшный сон. Вернётесь к своей «чистой» войне. А я… я вернусь к своей «чистой» жизни. Выйду замуж. За какого-нибудь нормального человека. Который не прячется за маской и не считает людей «случайностями». Рожу детей. И буду стараться. Изо всех сил. Забыть, что в этом мире вообще существуют такие, как ты. Что существуют твои руки, которые таскали меня по горам. Твой голос в темноте. И это… это чувство, что я, оказывается, могу быть для кого-то ошибкой. Разрушением. Провалом. Я сотру это. Научусь.

Она говорила это, чтобы ранить. Чтобы хоть как-то ответить на его ледяную беспощадность. И она достигла цели.

Кирилл замер. Его пальцы, затягивающие бинт, остановились. Всё его тело напряглось, как у зверя перед прыжком. В его глазах, казавшихся прежде пустыми, вспыхнуло что-то дикое, первобытное, страшное. Страх, который он испытывал за неё в лесу, ярость от её слов о замужестве, отчаяние от всей этой безнадёжной ситуации — всё это смешалось и прорвало плотину его железного самоконтроля.

– Замолчи, – прошипел он так тихо, что она скорее прочитала это по губам.

– Нет! – она бросила вызов, поднимаясь на здоровую ногу, её лицо было в сантиметрах от его. – Я не солдат, чтобы выполнять твои приказы! Я сказала, что буду ждать! А ты сказал — забудь! Вот я и забуду! И…

Она не договорила. Он двинулся с нечеловеческой скоростью, без предупреждения, без тени сомнения. Одна его рука — широкая, с жёсткими, шершавыми пальцами — впилась ей в затылок, в захвате, не оставляющем выбора. Не ласка, не приглашение. Это был захват. Жестокий, властный, без права на отказ. Его пальцы погрузились в мокрые от дождя волосы, крепко сжали, заставив её голову запрокинуться навстречу ему. Вся его напряжённая, как тетива, сила была в этом движении — притянуть, подчинить, остановить поток её ядовитых слов.

Вторая рука обхватила её талию, пригвоздив к себе так, что кости её дрогнули под напором. Между ними не осталось воздуха — только мокрая ткань, холодный пластик разгрузки и жар его тела сквозь неё.

И его губы нашли её губы. Это не было прикосновение. Это было вторжение. Грубое, требовательное, лишённое всякой нежности. Его рот был жёстким, губы обветренные, потрескавшиеся. Он целовал её с яростью обречённого, с отчаянием человека, хватающегося за последнюю соломинку, которую сам же и пытается сломать. В этом поцелуе была вся его накопленная злость — на ситуацию, на себя, на неё, за то, что она посмела говорить о другом, о забытье, о жизни без него. Он как будто пытался стереть эти слова с её губ, выжечь их своим прикосновением, оставив только свой вкус — вкус железа, пороха и дикой, неподконтрольной боли.

Он не закрыл глаза. Его взгляд, в упор, с расстояния в сантиметр, буравил её, требуя ответа, сдачи, признания. Поцелуй был глубоким, властным, почти удушающим. Никакой романтики, только грубая физиология и бездонная, вырвавшаяся на волю страсть, которую он больше не мог и не хотел сдерживать. Это было заявление. Настоящее, взрослое, безрассудное. Ты моя. Даже если это ошибка. Даже если это конец. Сейчас — ты моя.

Анна на секунду застыла в шоке, тело одеревенело. Потом ответило. Не борьбой, а таким же яростным принятием. Её руки вцепились в его разгрузку не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ещё ближе, её губы разомкнулись под напором его, отвечая тем же натиском, тем же отчаянием. В этом не было сладости. Была битва. Была буря. Было молчаливое, всесокрушающее признание того, что всё, что было между ними до этого, — просто подготовка к этому взрыву.

Он оторвался так же резко, как и начал. Оттолкнул её, давая дистанцию. Дышал тяжело, грудью, как после боя. Его глаза, всё ещё тёмные, смотрели на неё с немым вопросом и ужасом от собственной потери контроля.

В глазах не было торжества. Была та же ярость, но теперь смешанная с чем-то сломанным и беззащитным.

– Вот и всё? – прошептала она, и её голос дрогнул. – Ты… ты так отстаиваешь своё право на меня? Потому что я твоя «случайность»? Твой трофей? – Ты не трофей, – его голос был хриплым, сломанным. – Ты… проклятие. Которое я не могу отпустить.

Он повернулся и вышел из-под навеса, растворившись в ночи, оставив её одну с пылающими губами, дрожащими руками и хаосом в душе. Снаружи доносился его приглушённый, резкий разговор с Волковым, но слов не было разобрать.