Тишина, наступившая после того, как Крот ушёл вызывать помощь, была оглушительной. Он оставил её в небольшой расщелине под нависшей скалой, коротко бросив: «Сиди. Жди. Не шуми.» Его фигура растворилась в темноте, и Анна осталась одна.

Первые минуты она просто слушала. Шорох листьев, капли воды, скрип веток. Каждый звук казался приближающейся опасностью. Потом время растянулось. Она смотрела на часы, но они остановились ещё в воде. Пять минут. Всего пять минут по его расчётам. Для неё, сидящей в кромешной тьме, в мокрой, чужой одежде, это была вечность.

Страх, который отступил, пока он был рядом, вернулся удушающей волной. Он ведь мог просто уйти. У него есть задача, группа, свои люди. Она — просто осложнение, «гражданская», которая уже чуть не угробила всю их операцию. Логично было бы бросить. Мысль вползла в сознание ледяной змейкой. Он солдат. Он выполняет приказ. А приказ, наверное, был «спасти», но не обязательно «остаться с ней». Она прижалась лбом к коленям, стараясь дышать тише, чувствуя, как предательские слёзы подступают к горлу. Она боялась не боевиков. Она боялась этой новой, жуткой пустоты — мира, в котором его нет.

И вдруг — шорох. Не тихий, а нарочито громкий. И шаги. Твёрдые, знакомые. Из темноты материализовалась его высокая фигура. Он вернулся. Не бросил.

Что произошло дальше, она потом не могла объяснить. Какое-то древнее, инстинктивное чувство пересилило разум, стыд и все условности. Она сорвалась с места и бросилась к нему, не думая, не рассчитывая. Её руки обвили его шею, лицо уткнулось в холодный, мокрый камуфляж на его груди. Она не плакала. Она просто вцепилась, дрожа всем телом, как будто хотела вжаться в него и никогда больше не отпускать. Это был жест полного, животного доверия и облегчения.

Кирилл застыл. Руки его повисли по швам, тело окаменело. Такого не было в сценариях. Не было в уставах. Никто и никогда не бросался ему на шею после выполнения задачи. Его мозг, секунду назад просчитывавший маршрут к точке эвакуации, дал сбой. Он стоял, не зная, куда деть руки, как дышать, чувствуя, как её мелкая дрожь передаётся ему сквозь ткань.

А потом... потом что-то внутри него, намертво закрученное годами дисциплины, дрогнуло. Не сломалось, а просто слегка подалось. Его правая рука, медленно, будто против своей воли, поднялась и коснулась её спины. Не обняла, а просто легла ладонью между лопаток, почувствовав судорожные вздохи. Это был жёсткий, неуклюжий, почти механический жест. Но это был ответ. Молчаливый и от того ещё более красноречивый: «Я здесь. Не бросил. Не брошу.»

Он так и не обнял её. Через пару секунд его рука опустилась. — Всё в порядке, — прозвучал над её головой его низкий, слегка сбитый голос. — Идут за нами. Надо двигаться к точке.

Он аккуратно, но твёрдо высвободился из её объятий, держа её за плечи на расстоянии вытянутой руки. Его лицо в полумраке было строгим, но в глазах, которые она успела мельком увидеть, уже не было ледяной пустоты. Там была смущённая растерянность, следы той самой, нечаянной оттепели. Он отвернулся, поправил разгрузку, снова став «Кротом», но теперь между ними висела невидимая нить — память о том, как она к нему бросилась, и о том, как он, хоть и на секунду, эту бурю принял.

— За мной, — сказал он уже привычно, но в его команде теперь звучал отзвук чего-то нового. Нежности? Нет, ещё нет. Но уже и не просто долга.

И она пошла, зная, что что бы ни ждало впереди, этот человек её не оставит. Он только что доказал это не словом, а молчанием своей тяжёлой ладони на её спине.

Он повёл её вниз по едва заметной тропе, петлявшей между скал. Двигались медленно, осторожно. Каждый его шаг был выверен, каждый её — повторял его след в точности. Он не оглядывался, но его внимание было раздвоено: уши ловили малейший звук снаружи, а всё существо было нацелено на неё, идущую в двух шагах сзади. Он слышал, как она спотыкается о корни, как сбивается её дыхание на подъёме. И каждый раз, не оборачиваясь, он замедлялся ровно настолько, чтобы она могла отдышаться, не отставая.

Через двадцать минут пути он снова поднял руку. Они замерли. Впереди, сквозь редкие стволы деревьев, виднелась небольшая, залитая лунным светом поляна. Крот жестом приказал ей отойти в тень, а сам припал на одно колено, сняв с плеча винтовку. Не для стрельбы. Он прильнул к прицелу, как к мощнейшему биноклю, сканируя открытое пространство.

— Жди. Не выходи на открытое пространство, пока не дам сигнал, — его голос был едва слышным шелестом, и он уже сделал шаг в сторону.

В этот момент её рука, холодная и цепкая, вдруг вцепилась в его рукав. Он замер, обернувшись. В её глазах, огромных и тёмных в полумраке, плавала паника, которую он думал уже успокоил. Не страх за свою жизнь, а что-то более глубокое, детское. — Я... я опять одна? — выдохнула она, и её голос сорвался на самой высокой ноте.

Он не ответил сразу. Он просто развернулся к ней, и прежде чем она успела опомниться, его руки — большие, шершавые, сильные — взяли её лицо. Нежно, но так, чтобы она не могла отвернуться. Он наклонился, и их взгляды оказались на одном уровне. — Анна, — сказал он, и в этом имени была вся твёрдость и вся странная нежность, на которую он был сейчас способен. — Я проверю периметр. И вернусь к тебе. Понимаешь? Вернусь. Не оставлю.

Он смотрел ей прямо в глаза, вжимая в неё каждое слово, как вдавливают пулю в патронник. — Столько пережили, — его голос стал ещё тише, почти интимным в лесной тишине. — И ты мне до сих пор не доверяешь?

Этот вопрос, заданный не с упрёком, а с какой-то почти раненой прямотой, обезоружил её. Она замотала головой, едва ли не касаясь его ладоней. — Доверяю, — прошептала она, и это была правда. Голая, выстраданная правда.

Он кивнул, один раз, коротко, и отпустил её лицо. Его пальцы на миг задержались у её виска, смахнув непослушную прядь. — Тогда жди. Я быстро.

Её щёки ещё горели от прикосновения его ладоней, а в ушах звучало его «Вернусь». Это было уже не просто обещание солдата. Это было обещание человека. И этого было достаточно, чтобы прогнать последние тени страха.

Он растворился в ночи, но на этот раз его отсутствие не было пустотой. Оно было наполнено данным словом. Анна сидела в тени, прижимая к груди колени, и слушала. И снова — он появился бесшумно. Не со стороны поляны, а сбоку, из гущи кустов. — Не там. Сместились. Группа ждёт ниже, у ручья. Идём, — его голос был скупым, но в нём слышалась некая спешка, непривычная для него. Он не предлагал руку. Он её взял. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, и он повёл её прочь от поляны, вниз по крутому склону, к нарастающему гулу воды. Его хватка была не руководством, а связью.

Спустившись к самому ручью, они увидели впереди, в просвете между скалами, тусклый свет фонарика. И силуэты. Два — высокий и коренастый. И третий, маленький, сидящий на камне, закутанный в что-то тёмное. — Свои, — коротко бросил Крот, и его пальцы на её запястье слегка разжались, но не отпустили. Он вёл её до самого конца.

Батю она узнала сразу — по той самой, неоспоримой осанке. Он стоял, прислонившись к скале, его лицо в тени было нечитаемым, но когда он увидел их, его плечи слегка опустились — едва заметный признак сброшенного напряжения. Рядом, сгорбившись, сидела Лиза. Она была закутана в чью-то камуфляжную куртку, в разы больше её, и беззвучно плакала, уткнувшись лицом в колени. Возле неё, положив руку ей на плечо, стоял Шерхан. Увидев Крота и Анну, он широко, по-волчьи оскалился в улыбке, но в его глазах светилась неподдельная радость.

— Ну, вот и наши пострелушки подтянулись! — громко сказал Шерхан, перекрывая шум воды. — Целые, слава Богу! А я уж думал, вы, Крот, с доктором решили романтический уикенд в горах устроить! Крот лишь бросил на него короткий, ничего не выражающий взгляд, но Анне показалось, что уголок его губ дёрнулся. Он наконец отпустил её руку. Батя шагнул вперёд, его взгляд скользнул по Анне, оценивающе, но без угрозы, а потом упёрся в Крота. — Доклад. — Цели живы. Травм критических нет. Путь отхода чист. Можно вызывать «такси», — отчеканил Крот.