— Отведите его в лазарет, — приказал я двоим ближайшим шахтерам, чьи лица были землисто-серыми. — Окажите минимальную помощь. Пусть работает, как только сможет держать инструмент.

Они, не глядя на меня, молча кивнули и, осторожно, словно боялись разбить, потащили парня в сторону узкого прохода.

Я повернулся и несколькими ровными шагами подошел к Дакену и Олиону. Дакен уже открыл рот, его лицо было темным от подавленного гнева и горького разочарования.

Он явно готовился к немедленному, уничижительному разносу, к тому, чтобы на месте указать мне на мою глупость, недальновидность и провал перед лицом такого важного гостя, чье мнение могло решить судьбу всего участка.

— Это было… совершенно не то, что… — начал он, ледяным, шипящим от негодования тоном.

Но его перебил голос Олиона.

— Интересно, — Дакен замолчал на полуслове, как по команде. — Очень показательно. Смерть как дисциплинарная мера — это просто. Она создает страх, да. Но также оно создает и отчаяние, а отчаяние, как известно, — мать нестабильности и непредсказуемых потерь. То, что вы только что продемонстрировали… это нечто иное. Более сложное.

Он сделал небольшую, театральную паузу.

— Это не страх перед результатом. Это страх перед процессом. Эффективно. Экономно с точки зрения ресурсов. Не без определенного… изящества в подходе, в своем роде. Вы, судя по всему, понимаете, что делаете. Хвалю.

Дакен замер с полуоткрытым ртом. Его гневная, обличительная тирада застряла в горле, не найдя выхода. Он смотрел то на Олиона, то на меня, и в его глазах с первоначальноми недоуменем и досадой теперь боролось вынужденное признание. Он промолчал, лишь кивнув, уже не мне, а Олиону, принимая его вердикт как окончательный.

После того как низкое, вибрирующее гудение шаттла Олиона окончательно затихло, в руднике воцарилась тягучая, неловкая тишина. Будто шахтеры, замершие на своих местах, боялись лишним ударом нарушить это хрупкое молчание.

Дакен стоял неподвижно, спиной ко мне, обращенный к тому темному проему, где исчез шаттл проверяющего. Я ждал, стоя в нескольких шагах сзади.

Он медленно повернулся ко мне.

— Ну что ж, — наконец проговорил он. — Похоже, господин Элион узрел в твоих… изобретательных театральных представлениях… некий скрытый потенциал. Коммерческий или управленческий — не мне судить.

Он сделал паузу, его губы плотно сжались, словно он пережевывал горькую пилюлю собственной неправоты или, как минимум, недальновидности.

— Моя задача, Масс, проста и неизменна, — продолжил он, делая шаг ко мне ближе.— Обеспечить добычу. Постоянную. Растущую от месяца к месяцу. Тка что, если твои методы, сколь бы вычурными они мне лично ни казались, будут приносить результаты — увеличивать выработку, снижать потери, поддерживать порядок без крупных сбоев — то мне, в сущности, должно быть всё равно на эти методы. Правильно?

В его тоне не было ни капли искренней похвалы или одобрения. Это была сухая, вынужденная констатация факта, уступка, вырванная оценкой более высокого начальства.

Он давал мне карт-бланш на эксперименты, но с предупреждением: как только эффективность снизится, эта хрупкая свобода действий моментально обратится против меня, и ответить придется по полной.

— По-моему, — продолжил он, — твой путь ведет в тупик. Красивый, может быть, эффективный на короткой дистанции, но тупик. Так докажи, что я не прав. Работай. И дай мне эти результаты в еще более впечатляющих цифрах.

С этими словами он резко развернулся и скрылся в темном проходе, ведущем в его кабинет.

Я остался стоять на месте, медленно переводя дыхание. Это было опасно. Но это явно того стоило.

На следующее утро, перед началом утренней смены, когда шахтеры в мрачном, сонном молчании собирались у входа в свои сектора, я приказал всем собраться в самом широком месте главного тоннеля.

Они сбились в кучу, съежившись, избегая смотреть на меня после вчерашнего публичного спектакля.

— Со вчерашнего дня, — начал я, — кое-что в правилах изменилось. Отныне у каждого из вас появляется выбор между двумя видами ответственности. Если вы знаете что-то о том, что кто-то ворует, прячет куски руды, о том, что кто-то замышляет саботаж, что кто-то систематически лентяйничает, сообщите об этом лично мне — вас ждет награда. Не деньгами. Свободой от ответственности. Допустим, вы сами что-то украли. Еще не пойманы. Если вы придете ко мне ДО того, как вас вычислят, сдадите украденное добровольно и, что ключевое, назовете другого вора, о котором я не знаю, и ваш донос подтвердится проверкой — вас простят. Полностью. Никакой пытки. Никакого наказания. Никакого долга. Вы сохраните свою долю заработка и, что главное, свою кожу целой.

Я видел, как в некоторых глазах, обычно пустых, мелькнула быстрая, как вспышка, искорка — не то надежды, не то жадного, животного расчета. Это было именно то, на что я рассчитывал.

— А тот, на кого вы донесете, — мои слова стали тише, — получит двойную порцию. Всё, что предназначалось бы вам в качестве наказания, достанется ему. Он станет примером не только для тех, кто ворует, но и для тех, кто молчит, зная о воровстве. Он заплатит и за свой грех, и за ваш.

В тоннеле воцарилась гробовая тишина. Я не просто предлагал альтернативу пытке. Я предлагал им предать друг друга, чтобы спасти себя. И я делал этот донос не просто безопасным, а в каком-то смысле выгодным: прощение за собственный грех плюс сладостное, безопасное зрелище страданий того, кто оказался менее расторопным, менее удачливым или просто менее подлым.

Теперь каждый, кто даже подумывал о краже, должен был бояться не только моих глаз и кинжала, но и внимательного взгляда своего соседа по койке, напарника по жиле, того, с кем делил скудный паек или глоток воды.

Система заработала почти мгновенно, с пугающей, предсказуемой эффективностью. Первый донос поступил уже через два дня. Ко мне в конце смены подошел трясущийся, испуганный до зеленоватого оттенка кожи шахтер, лет тридцати, с нервным тиком на щеке.

Он, запинаясь и глотая слова, сообщил, что его сосед по койке, мужчина по имени Грег, уже несколько дней прячет в прорехе своего тюфяка несколько небольших, но чистых самородков.

А затем, дрожащими руками, он вытащил из-за обшлага своей робы крохотную, размером с ноготь, стружку инеистой стали — свою собственную, украденную, видимо, «на пробу». Он сдал её, как доказательство своей искренности.

Я проверил донос. В тюфяке действительно нашли самородки. Грега, который попытался блефовать, отрицать всё даже когда его приперли к стене, подвергли публичной и долгой экзекуции кинжалом.

На этот раз я сдерживал боль чуть больше, чем в присутствии Олиона, так как прятать мировую ауру было уже не от кого, но это по прежнему было мучительно больно. И так как саму пытку я растянул минут на десять, эффект она должна была оказать даже больший, чем прошлая.

А доносчика я просто отвел в сторону, кивнул и сказал: «Иди работай. Завтра — снова в свою смену. О тебе забудут». Он ушел, сначала не веря своей удаче, оглядываясь через плечо, а потом, бросив последний взгляд на корчащегося в агонии бывшего соседа, в его глазах мелькнуло не облегчение и не благодарность, а что-то низменное, животное — торжество.

После этого поток информации, сначала робкий, осторожный, словно ручеек, потом всё более уверенный и непрерывный, потек ко мне постоянно.

Шахтеры доносили не только о кражах. О спрятанных, сломанных или обслуживаемых не по правилам инструментах, о тайных, подавленных разговорах в углах после отбоя, о планах побега, которые даже не успели толком сформироваться.

Я щедро, почти машинально, раздавал «прощения» за мелкие провинности, подтвержденные более крупными. А если таковых провинностей не иемлось, даже награждал стукачей повышением зарплаты из своего кармана — было не жалко. Руда, которую раньше теряли в карманах и тайниках, теперь возвращалась в общий котел.