Я вошел последним, после того как охранник толкнул меня легонько в спину. Десятки глаз из полумрала салона уставились на мою фигуру с животным любопытством, но я просто сел в углу и обо мне быстро забыли. Дверь грузового отсека с грохотом захлопнулась, запирая нас внутри.

Шатл с ревущим, неровным гулом двигателей взлетел, пронзая вечную, плотную снежную дымку, нависавшую над городом. В грязном, покрытом наледью иллюминаторе у моего кресла медленно проплывали заснеженные, мрачные пики гигантских гор, врезанные в бока которых, словно черные, зияющие язвы, зловеще чернели входы в многочисленные шахты.

Они были опутаны паутиной стальных подъемников, узкоколейных рельсов и трубопроводов. Наш шатл, кренясь и вибрируя, начал резкое снижение к слабо освещенной, запорошенной снегом площадке у самого подножия одной из таких скал, рядом с черным, зияющим, как пасть, провалом в каменной толще.

Двигатели с шипящим выдохом выключились, и сразу навалилась давящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в расщелинах скал и далеким, приглушенным, но постоянным гулом, исходившим из самой глубины горы, как биение каменного сердца. Дверь грузового отсека со скрежетом и лязгом отъехала в сторону, впуская внутрь колючую, обжигающую легкие струю морозного воздуха.

— Выходи! Быстро! Построиться внизу! Не толпиться! — рявкнул сопровождающий из агентства.

Толпа рабочих покорно повалила наружу, спотыкаясь о неровности льда и бросая опасливые взгляды на мрачный вход в шахту. Их сразу же перехватили несколько коренастых мужчин в одинаковых толстых тулупах с нашитыми светоотражающими полосами на спине и груди.

С отрывистыми, не терпящими возражений командами они начали растаскивать прибывших, уводя группы к тоннелям, ведущим вниз, в рудник, разным, чтобы не толпились.

Я задержался у выхода из шаттла, дав сойти всем остальным. Мою намеренную паузу заметил сопровождающий. Он кивнул мне и другому мужчине, который тоже не торопился присоединяться к общему потоку и стоял в стороне, бесстрастно наблюдая.

Тот был примерно моего нового, искусственно состаренного возраста, лет пятидесяти, с жилистым, худым телом, впалыми щеками и невыразительным, замкнутым лицом. Мы обменялись быстрыми взглядами.

— Вы — со мной, — сказал сотрудник агентства, уже без крика, простым констатирующим тоном. — Смотрители. Сюда.

Он повел нас вдоль скальной стены к менее заметному, укрепленному массивными стальными балками и затянутому решеткой вспомогательному входу, над которым горел одинокий, тусклый желтый светильник.

Дверь здесь была из рифленой стали, с глазком и массивным механическим засовом. Сопровождающий трижды, с паузами, стукнул костяшками пальцев в определенном, видимо, условном ритме.

Изнутри послышался скрежет железа, засов с громким лязгом отодвинули, и мы вошли в небольшое, прямоугольное помещение, видимо, караульный пост.

Внутри было на удивление тепло, даже жарко от двух больших артефактных печей, стоявших в противоположных углах. Нас уже ждали. Опершись спиной о стену караулки, стоял мужчина лет шестидесяти пяти — семидесяти на вид. С учетом того, что, насколько я понял, все смотрители были Преданиями, на деле ему должно было быть не меньше полутора сотен лет.

Его лицо было изрезано глубокими, как каньоны, морщинами, редкие седые волосы коротко и неровно подстрижены. Но маленькие, глубоко посаженные глаза, острые и пронзительные, ярко блестели из-под нависших, косматых бровей.

Увидев нас, он отложил в прикрученную к стене пепельницу дымящуюся, криво скрученную самокрутку и поднялся навстречу с широкой, неестественно радостной и зубастой улыбкой, которая никак не сочеталась с его изможденным лицом.

— А вот и новое, долгожданное пополнение! — загремел он, и его голос, хриплый от многолетней каменной пыли и крепкого табака, заполнил тесное помещение. — Добро пожаловать на рудник номер четыре, ребята! Я — Дакен, ваш старший смотритель, ваш начальник и, надеюсь, скоро ваш старый добрый друг и товарищ по суровому труду! Очень-очень рад видеть свежие, компетентные лица в нашей большой, дружной семье!

Его энтузиазм был таким густым, липким и нарочитым, что об него хотелось вытереть сапоги. Он буквально источал фальшь. Второй прибывший со мной смотритель едва заметно кивнул, его лицо осталось каменной маской. Я же изобразил легкую, почтительную улыбку, чуть склонив голову.

— Вейл, — представился я коротко, четко.

— Келл, — буркнул второй по моему примеру.

— Отлично, отлично, просто замечательно! — Дакен похлопал себя по бедрам ладонями, его улыбка, застывшая и неподвижная, ни на миг не дрогнула. — Ну что ж, раз уж вы здесь и готовы приступить к службе, первым делом, как это принято у хороших хозяев, нужно провести небольшую экскурсию, познакомить с вашим новым домом. Прошу, господа, следуйте за мной!

Проводив взглядом сотрудника агентства, который вышел обратно через дверь на мороз, Дакен распахнул вторую, еще более массивную стальную дверь в задней стене поста, и нас поглотило чрево горы.

Звук изменился мгновенно и оглушительно. Гул, бывший до этого отдаленным фоном, стал осязаемым, физическим давлением на барабанные перепонки и даже на грудную клетку. Это был непрерывный, многослойный грохот: лязг и скрежет тяжелых механизмов, визг металла, режущего камень и приглушенные толщей породы отрывистые крики и команды.

Мы вышли на узкий, огражденный перилами металлический край огромной внутренней платформы, и у меня невольно, чисто рефлекторно, вырвался сдержанный, короткий вздох. Главный тоннель был огромен. Тридцать метров в диаметре, он начинался от самого склона, откуда в рудник задувал ледяной ветер, но он не холодил, а лишь обеспечивал приток свежего воздуха, внутри было слишком жарко.

Тоннель тем временем уходил вглубь под ощутимым углом градусов в тридцать, его конец терялся вдалеке. Стены и свод этого каменного собора были укреплены массивными, перекрещивающимися стальными фермами, вбитыми прямо в породу.

По дну этого колоссального, уходящего вниз коридора, медленно, словно доисторические чудовища, ползли огромные, грохочущие вагонетки и бурильные машины, но, насколько я понимал, бо́льшую часть работ на руднике выполняли все-таки вручную. В вагонетках лежали куски породы с кое-где поблескивающими прожилками инеистой стали.

— Красота, да? Мощь! — гордо прокричал Дакен, стараясь перекрыть всеобъемлющий грохот, его голос звучал надтреснуто и неестественно громко. — Главная артерия! Здесь работает тяжелая, основная техника, она выгрызает и дробит основную массу. Но сталь — она штука капризная, расползается сотней боковых жилок-ответвлений. Вот для их разработки — смотрите внимательно!

Он указал пальцем не вниз, а в сторону, вдоль стены. В стенах главного тоннеля, на разных высотах, от самого пола до потолка где-то под самым сводом, зияли более мелкие, но все еще внушительные, в несколько метров диаметром, отверстия — входы в боковые штольни и штреки. Их было видно десятки, и они уходили вглубь скалы под разными углами, создавая сложную, трехмерную, запутанную паутину внутри горной толщи.

— Наши рабочие, наша основная сила, трудятся именно там, в этих боковиках! — продолжил свой инструктаж Дакен, ведя нас по узкому, зыбкому металлическому мостику, идущему вдоль стены на высоте около пятнадцати метров над условным «дном» тоннеля. — Каждый отряд, каждая бригада отвечает за свой конкретный участок, свою жилу. Подход к забою только по воздуху — без «Прогулок» не обойтись, поэтому шахтеры — это исключительно Артефакторы Истории или Сказания. Без маны тут делать нечего — ни долбить породу, ни летать к месту работы, ни таскать грузы.

Мы приблизились к одному из таких входов в штольню, обозначенному ржавой табличкой с номером «4-Г». Оттуда доносился более локализованный, ритмичный грохот — звонкие, металлические удары, отдающиеся эхом в ограниченном пространстве.

Дакен заглянул внутрь, мы — следом, увидев несколько фигур. Они висели в воздухе, сжимая в руках не обычные кирки, а специализированные артефактные инструменты. Это были массивные, утяжеленные орудия, скорее похожие на тяпки по форме, чьи наконечники слабо светились тусклым желтым светом.