Ее голос, вновь усиленный и пронизанный мировой аурой, прорезал спертый воздух зала, заставляя вздрогнуть даже тех, кто, казалось, уже впал в оцепенение.

— Гиринал фон Орсанваль. Я получила подтверждение. Твой рынок рабов перестал существовать. Цепи разорваны, клетки пусты. Это — хорошее, первое, хоть и незначительное начало на долгом пути очищения этого места от скверны.

Она сделала театральную паузу.

— Теперь слушайте следующее требование Церкви Чистоты. Каждый дворянский род, чьи представители сейчас находятся в этом зале, в течение следующих семидесяти двух часов должен уничтожить один рабовладельческий рынок, находящийся в его прямой собственности или под его контролем.

По залу пронесся сдавленный гул возмущения, ужаса и бессильной ярости. Инола резко подняла руку, и тишина вернулась мгновенно, как по мановению волшебной палочки.

— Если у какого-либо рода нет в собственности такого рынка, — ее голос стал жестче и холоднее, — что я лично считаю почти невозможным для знати Империи, тогда он должен уничтожить одно игорное заведение, одно казино. Я не верю, что среди вас найдется хоть один дом, кто не запятнан владением таким грехом, как торговля живыми душами или развращение слабых азартом.

Она медленно обвела взглядом съежившихся заложников.

— Если ровно через семьдесят два часа какой-то род не выполнит это требование, их представитель здесь, в этом зале, будет публично казнен. Без предупреждений, без дальнейших переговоров, без права на апелляцию.

Она повернулась, словно обращаясь к пустоте за обрушенными стенами, но ее слова, пронизанные аурой, были адресованы Гириналу и каждому солдату в окружении.

— На этом наши переговоры завершены. Я не буду отвечать ни на какие вопросы, ни на какие просьбы или уговоры в течение этих трех дней. Ни один солдат, ни один Артефактор не должен приближаться к периметру особняка ближе чем на километр. Если я почую приближение хоть одного из ваших воинов, мы немедленно начнем казнить заложников. Не выборочно, а всех подряд, начиная с самых знатных. Помните об этом. У вас есть ровно семьдесят два часа. Отсчет начался.

После того, как наполненный мировой аурой голос Инолы затих, она повернулась к нам, заложникам.

— Следом мы займемся вашим очищением. — голос Инолы прозвучал ровно и бесстрастно, как зачитывание приговора. — Первый этап. Ваша одежда — символ тщеславия, гордыни, мирского разложения и неравенства. Вы будете лишены ее.

Волна немого ужаса и возмущения прокатилась по залу. Аристократы, уже униженные и доведенные до состояния животного страха, инстинктивно отшатнулись, будто от удара плетью.

— Это неслыханно! — внезапно взревел седовласый барон с орденом на груди, его лицо мгновенно побагровело от ярости и унижения. — Я не позволю этим плебеям, этой бесовской шуш…

Он не успел договорить. Один из белых роб, не изменившись в позе и не проявляя никаких эмоций, плавно двинулся в его сторону. Барон инстинктивно выбросил руку, пытаясь сконцентрировать ману для защитного барьера, но без артефактов мало кто из дворян умел грамотно и достаточно искусно манипулировать чистой энергией.

Короткий, точный удар пятой алебарды в солнечное сплетение сложил его пополам с хриплым, свистящим выдохом. Двое других захватчиков молча, с механической эффективностью, взяли его под руки и принялись стаскивать с него расшитый золотой нитью и усыпанный мелкими самоцветами камзол, не обращая ни малейшего внимания на его стонущие, задыхающиеся попытки сопротивляться.

Это зрелище подействовало на остальных лучше любой долгой речи или угрозы. Леденящий, парализующий ужас сковал каждого. Женщины плакали, закрывая лица руками, мужчины стояли с остекленевшими, пустыми глазами, но никто больше не осмеливался на малейший протест.

Процесс был быстрым, безжалостным и методичным, как на конвейере. Нас заставляли раздеваться до гола под равнодушными, пустыми взглядами белых фигур.

Холодный, пыльный воздух разрушенного зала обжигал обнаженную кожу, но для большинства куда более жгучим и болезненным было чувство полнейшего, сокрушающего унижения.

Для меня, полтора года жившего среди военных, где в принципе не существовало понятий стыда, а до этого семь лет месяцами летавшего на относительно небольшом корабле с командой в сто человек и всего двумя гальюнами, подобное не было чем-то особо стеснительным.

Но ради сохранения образа я старался дышать часто и поверхностно, изображая на лице панический стыд.

Когда мы все встали, съежившись от холода и всепоглощающего позора, нам поднесли и сбросили на пол груду серой, жесткой на вид ткани.

— Носите это, — прозвучала бесстрастная, лишенная интонаций команда. — Познайте, каково жить в праведности и простоте, без губительной привязки к богатству и комфорту, который разъедает ваши души изнутри, как ржавчина.

Робы, если их можно было так назвать, были сшиты из грубой мешковины, колючей и неприятной на ощупь. Они безобразно висели на телах бесформенными мешками, натирая кожу в местах грубых, торчащих швов.

После невесомых шелков, мягкого бархата и тончайшего льна это тактильное ощущение было особенно неприятным. При этом контраст между их собственными, чистыми, идеально сидящими и, как я теперь понимал, функционально безупречными белыми робами и этим убогим тряпьем был еще одним молчаливым, но красноречивым уроком.

Следующим этапом стали наручники. Холодные, тяжелые манжеты из тусклого, неотполированного металла, на поверхности которых мерцали слабые, но отчетливые руны подавления.

Их с глухим щелчком защелкнули на запястьях каждого из нас. Ощущение пустоты и тяжести внутри мгновенно подтвердило догадку — стандартная блокировка мановых каналов. Типовая имперская модель для содержания Артефакторов-заключенных. Просто, эффективно и безотказно.

Раньше я бы только посмеялся, ведь на татуировки и способности Маски наручники не действовали. Но сейчас я временно стал почти обычным Артефактором, и наручники на мне работали также, как и на всех.

Нас рассадили на холодном, покрытом мелкой крошкой и пылью полу бывшего бального зала. Мрамор, когда-то отполированный до зеркального блеска, теперь был испещрен царапинами, покрыт осколками стекла, пеплом и засохшими пятнами.

Все сидели, прижавшись друг к другу в тщетной попытке согреться в тонких, колючих робах, наши закованные в холодный металл руки беспомощно лежали на коленях.

Именно в такой позе, дрожа от пронизывающего холода и всепоглощающего унижения, мы и встретили первые лучи рассвета, медленно пробивавшиеся сквозь зияющие дыры в потолке.

С наступлением утра и приходом солнечного света, не принесшего, впрочем, никакого тепла, к нам подошли двое захватчиков с большим походным котелком.

Без единого слова, с тем же каменным спокойствием, они начали раскладывать по деревянным, некрашеным мискам порции серой, непривлекательно пахнущей массы. Простая каша на воде. Ни крупинки соли, ни малейшего намека на масло, специи или сахар.

— Это что за отбросы? — прошипел молодой графчик с острым подбородком, сидевший рядом со мной, его бледное от недосыпа лицо исказилось гримасой брезгливости. — Этим свиньям не подают! Я не буду это есть!

Он с силой, с размаху оттолкнул от себя миску. Деревянная чашка перевернулась, серая, клейкая жижа медленно растеклась по грязному полу, образуя неприглядное пятно.

Белая роба, раздававший еду, не сказал в ответ ни слова. Он просто замер, на мгновение посмотрел на графа, затем перевел свой пустой взгляд на разлитую кашу. Затем так же молча развернулся и пошел дальше, продолжив обход и оставив молодого аристократа без еды. Тот сидел с открытым от изумления и нарастающего осознания ртом, не в силах вымолвить ни слова. Урок был усвоен без единого удара, крика или угрозы.

В полдень, когда утренний холод окончательно сменился дневным теплом, хотя для обычных людей в робах все равно было зябко, в зал снова, словно призрак, вошла Инола.