Никакого страха, никакой подавленности в их голосах. Ни малейшего намека на сдерживаемую ненависть к надзирателям или к условиям труда. Просто обычный рабочий разговор о планах на вечер. Из которого я понял, что тут, на руднике, был даже бар.

Я продолжил свое неторопливое патрулирование, заглядывая все дальше в боковые ответвления, стараясь запомнить планировку. Везде одна и та же картина: упорядоченный, эффективный, монотонный труд.

На перекрестках штолен или в небольших расширениях стояли примитивные пункты с бочками питьевой воды и элементарными аптечками в металлических ящиках. Время от времени мне навстречу попадались смотрители или помощники смотрителей — они, заметив мой новый шеврон, просто кивали мне, как новому коллеге, и продолжали свой путь, явно не проявляя особого рвения к слежке или контролю. Их поведение было скорее рутинным, будничным.

Чем больше я видел, тем больше удивлялся. Ну не верил я, что на рядовом руднике в отдаленных Руинах, крепко-накрепко повязанных с «Оком Шести» все может быть настолько хорошо. Это было что-то из области фантастики: честно оплачиваемый, поддерживаемый и не угнетаемый труд там, где не было ни причин, ни ограничений НЕ прибегать к жесткой эксплуатации.

Либо в этом руднике было что-то такое потаенное, что я не видел, либо сам этот рудник был прикрытием. Пока я видел лишь фасад. Идеальный, отполированный. Но я понимал, что за ним скрывалось нечто, что не хотели показывать случайному смотрителю.

Мне нужно было просто найти потайную дверь в это закулисье. А для этого требовалось вписаться в систему, заслужить чуть больше доверия, чем у новичка. Или найти способ, как это доверие вырвать и присвоить себе.

Сделав последний, широкий круг по тоннелю, я развернулся и направился обратно к жилой зоне. Первый день на руднике не принес ответов, но обозначил задачу: образцово-показательный, эффективный рудник явно был ложью, театром и моей первой задачей было найти, где начинаются кулисы.

Рабочие дни слились в одну длинную, однообразную, монотонную полосу, лишенную даже намека на события или перемены. Смена начиналась ровно в шесть утра резким, пронзительным звонком общего сигнала, после которого все смотрители собирались в караульном помещении.

Дакен, все так же неестественно бодрый, с той же застывшей на лице улыбкой, зачитывал планы на день по скомканному листку и раздавал участки для патрулирования, тыча пальцем в схему рудника, висевшую на стене.

Мне обычно доставался сектор «Дельта» — группа из пятидесяти боковых штолен в восточном, самом дальнем крыле рудника.

Я приходил туда, включал «Прогулки» и начинал свой размеренный облет. И каждый раз, день за днем, видел одно и то же: шахтеры в своих потертых комбинезонах методично, почти механически долбили породу, сменяя друг друга у забоя по негласному графику.

Звон артефактных кирок по инеистой стали был ритмичным, как метроном, как биение огромного каменного сердца самой горы. Никто не сбивался с темпа. Никто не пытался присесть отдохнуть дольше положенных десяти минут.

При моем появлении они лишь слегка кивали или коротко, односложно здоровались, без тени страха, но и без какого-либо интереса или желания завязать разговор, и тут же возвращались к работе.

Конфликтов, стычек, даже словесных перепалок не было. Абсолютно. Однажды, на пятый день, я заметил, как у одного из рабочих, мужчины лет сорока с обветренным лицом, соскользнула из рук перегруженная сетка с рудой, и десятки кусков рассыпались по неровному, запыленному полу штольни.

Его напарник, вместо того чтобы начать орать или сыпать обвинения, молча, почти синхронно, опустился рядом и начал помогать собирать. Они работали быстро, слаженно, без лишних движений, поднимая каждый осколок, каждую синеватую чешуйку, и аккуратно перегружали обратно в сетку.

Ни одной попытки спрятать хотя бы крошку за пазуху. Ни одного украдкой брошенного взгляда, полного соблазна или страха быть пойманным. Просто инцидент, который нужно ликвидировать.

Я проводил плановые проверки на выходах после смены — стандартная процедура, которой меня обучили в первый же день. Рабочие выстраивались в неспешную очередь у контрольного пункта, покорно расстегивали куртки, выворачивали пустые карманы, давали осмотреть свои сапоги и перчатки.

Ничего подозрительного. Никогда.

На третий день такой рутины я начал вести внутренний, мысленный счет и анализ. Всего на руднике, судя по утренним сборам, было десять смотрителей, включая меня и Келла.

Мужчины разного возраста, от сорока до шестидесяти, с одинаковой усталой, отработанной сноровкой в движениях и неизменной, плоской безэмоциональностью во взгляде. Они не общались с нами, новичками, больше чем того требовала минимальная координация по работе.

Короткий кивок при встрече, дежурная, ничего не значащая фраза, и все. Стена вежливого, абсолютного отчуждения, пока мы не заслужим иного.

Постепенно я сместил фокус своего внимания. Вместо того чтобы углубляться в свой сектор «Дельта», я начал задерживаться у общих развязок, у входов в другие сектора, делал вид, что проверяю работу грузовых подъемников или состояние крепей, а сам наблюдал за другими смотрителями.

Их патрулирование было откровенной, почти издевательской пародией на службу. Они появлялись в своих секторах от силы два-три раза за всю двенадцатичасовую смену, и то ненадолго.

Основное время они проводили у себя в комнатах или в общей зоне. Из-за некоторых дверей в коридоре смотрителей доносились приглушенные голоса, звон монет, изредка — короткий, сдержанный смех — явные признаки азартных игр.

Иногда они собирались в небольшой общей комнатке рядом со столовой, курили крепкие, вонючие самокрутки, пили из потертых термосов и говорили о чем-то своем, всегда замолкая и меняя тему, когда в поле зрения или в пределах слышимости появлялись я или Келл. Я пытался подслушивать с помощью улучшенных Маской ушей. Но и в этих разговорах не было ничего предосудительного.

Однажды, на исходе второй недели, я попытался осторожно, ненавязчиво заговорить с одним из них — звали его Берн. Седеющий, сутулый мужчина с тихим, скрипучим голосом и навязчивой привычкой постоянно теребить прядь волос на левом виске. Я застал его одного у края центральной платформы, где он, казалось, просто смотрел в пустоту главного тоннеля.

— Спокойная сегодня смена, — сказал я, останавливаясь рядом, не глядя на него прямо.

— М-м, — буркнул он в ответ, не поворачивая головы.

— Давно работаете здесь? Вроде все уже налажено, отлажено, проблем особых не видно.

Он наконец медленно повернул ко мне голову.

— Давно. Работа есть работа. Делай, что положено, не высовывайся, и все будет тихо и спокойно.

И, не дожидаясь продолжения разговора, он развернулся и засеменил прочь, скрывшись в боковом проходе.

Это была не просто профессиональная лень или разгильдяйство. Это была какая-то… укоренившаяся, институциональная апатия. Они вели себя не как надзиратели, а как сторожа в давно потерявшем внимание публики музее, где экспонаты уже покрылись пылью.

Они знали, что ничего не произойдет. И их знание было настолько глубоким, не требующим подтверждений и настолько уверенным, что не нуждалось даже в видимости бдительности или усердия.

Еще через пару дней один из смотрителей, работающий схемой месяц через месяц, покинул рудник, на его место пришел другой с таким же распорядком. Это было самое интереное событие за две недели.

Именно это меня и бесило, выводило из состояния спокойного наблюдения. Я не верил в эту показную, ледяную благополучность. Не мог поверить, исходя из всего своего опыта.

Но на тринадцатый день этой размеренной, монотонной рутины, ближе к концу утренней смены, я наконец уловил первый, едва заметный сбой в отлаженном ритме шахты.

Я патрулировал свой сектор, как обычно, перемещаясь вдоль стены на средней высоте, мое внимание уже почти работало на автопилоте, выискивая чисто формальные нарушения, которые я все равно намеревался спустить на тормозах.