Именно поэтому я почти пропустил движение краем глаза у входа в один из заброшенных вспомогательных тоннелей — того, что на схеме в караульном помещении был отмечен красным крестом и подписью «Штрек 24-А. Законсервирован. Низкое содержание руды, обводнение».

Смотритель по имени Фальгот летел неспешно, почти лениво, вдоль стены на уровне третьего яруса. А за ним, сохраняя дистанцию в двадцать-тридцать метров, следовали трое шахтеров.

Не единой группой, а по одному, будто случайно оказавшиеся на одном и том же маршруте, возвращаясь с разных забоев. Но их траектории были слишком синхронны, скорость слишком одинаковой.

Фальгот, не оглядываясь и не меняя темпа, плавно свернул в темный, ничем не освещенный зев законсервированного тоннеля. Шахтеры, с четким интервалом в пару десятков секунд, один за другим, исчезли в той же черной дыре.

Я замер на месте, притворившись, что проверяю пояс, отводя глаза в сторону. Внутренние часы, отточенные годами ожидания в засадах и планирования абордажей, запустили отсчет.

Семнадцать минут. Ровно семнадцать минут они отсутствовали в поле зрения. Потом появились в обратном порядке: сначала шахтеры по одному, с тем же неспешным, обыденным видом людей, закончивших небольшую работу, затем, с разницей в минуту, — Фальгот.

Они не общались, не смотрели друг на друга, просто разлетелись в разные стороны, мгновенно растворившись в общем потоке снующих по тоннелю работяг.

Но я уже успел засечь и рассмотреть их. Трое мужчин. Двое постарше, за пятьдесят, с плечами, привыкшими к тяжести, и один помоложе, лет тридцати, с более гибкой, но такой же крепкой фигурой. Их спецовки были такие же, как у всех, стандартные, но я запечатлел в памяти номера, вышитые светящейся нитью на левом нагрудном кармане: 447, 211 и 089.

Они не выглядели напуганными или придавленными. Скорее… собранными. Как солдаты, получившие конкретный приказ и готовые выполнять его без лишних эмоций.

На следующий день, во время утреннего развода перед началом основной смены, эти трое стояли немного в стороне от общей, шумящей толпы шахтеров. Дакен, как всегда, оглашал план добычи на день, сыпал своими бодрящими, пустыми фразами.

Когда он закончил и люди начали расходиться по своим участкам, эти трое отделились от потока и подошли к нему. Я притормозил у выхода из караульного помещения.

— Старший, — сказал тот, что под номером 447. Он протянул сложенный вчетверо листок бумаги. — Заявление. На увольнение. По семейным обстоятельствам. С весточкой пришли… дела там, говорят, совсем плохи. Надо ехать, семью вытаскивать.

Дакен взял бумагу, даже не взглянув в лицо человеку. Его вечная, резиновая улыбка никуда не делась.

— Ах, семейные обстоятельства, самое важное, самое святое дело! — воскликнул он с искренним, на первый слух, сожалением в голосе. — Конечно, конечно, мы тут не звери бессердечные. Человек семью спасать должен, это долг. Подпишу, разумеется, без проволочек.

Он быстро, почти не глядя, нацарапал что-то внизу заявления, поставил кривую печать из карманного штампа. Проделал то же самое с двумя другими листками, которые молча протянули ему шахтеры 211 и 089.

Никаких уточняющих вопросов. Никаких попыток отговорить, предложить помощь или хотя бы выяснить детали этой мнимой семейной катастрофы. Вся процедура заняла меньше минуты, будто отмахивались от назойливых мух.

К полудню, как я и предполагал, эти трое уже были на верхней посадочной площадке с небольшими, потертыми котомками за плечами. Они без лишних слов сели в грузовой шаттл, который раз в сутки отправлялся в город за припасами и почтой.

Я наблюдал за этим с края платформы, стоя в тени выступа скалы, пока рев двигателей не растворился в постоянном свисте ледяного ветра. Со стороны все выглядело чисто, по регламенту. Но я был уверен, что все не так просто.

Ночью, когда в жилом блоке смотрителей воцарилась тяжелая, насыщенная усталостью тишина, нарушаемая лишь храпом, скрипом кроватей и бормотанием спящих, я выскользнул в пустой, слабо освещенный коридор.

Освещение в нерабочее время было приглушено до минимума, но моим золотым глазам полутьма не была помехой.

Я выбрал наблюдательную позицию в одной из естественных ниш на высоте примерно двухсот метров от условного дна главного тоннеля. Отсюда открывался широкий, почти панорамный обзор на большую часть гигантской полости. Прижался спиной к холодной, шершавой скале, замедлил дыхание и сердцебиение.

Ждать пришлось долго. Часы тянулись мучительно медленно, наполненные лишь далеким, монотонным гулом систем вентиляции, редкими, одинокими скрипами металлических конструкций, остывающих после рабочего дня, и собственным ровным дыханием.

Но я привык к такому ожиданию. Оно было моим старым, знакомым состоянием, в котором ум оставался четким и холодным, а тело — расслабленным и готовым.

Именно поэтому я не пропустил едва уловимое, скользящее движение внизу, почти у самого дна тоннеля. Три знакомые фигуры в темной, однотонной одежде, уже без светоотражающих полос, и с ними четвертая. Фальгот.

Они летели быстро, но при этом не поднимались к середине тоннеля, а двигались вдоль стен. Их маршрут вел к тому самому штреку 24-А, где они уже были днем ранее все вчетвером.

Фальгот сказал: «Быстрее». Шахтеры проскользнули внутрь штрека. Фальгот остался снаружи, еще раз настороженно осмотрелся по сторонам, его профиль на мгновение осветился отблеском далекого аварийного фонаря.

Затем он тоже скрылся в тоннеле.

Я оставался в своей нише, превратившись в продолжение холодного камня, и ждал. Время текло теперь еще медленнее, его отмеряли редкие, размеренные капли конденсата, падавшие с какой-то ржавой балки.

Только через два часа монотонного выжидания в тоннеле снова показалось движение. Фальгот. Один.

Он завис на секунду, его голова повернулась, медленно и методично сканируя пространство. Взгляд был профессиональным, наметанным — скользнул по выступам ферм, задержался на глубоких тенях ниш, пробежал по линиям трубопроводов.

Он смотрел прямо в мою сторону, и в полумраке наши взгляды, казалось, встретились. Но его глаза, тусклые и равнодушные, не проявили ни искры интереса, ни тени подозрения.

Затем он неспешно оттолкнувшись от стены, поплыл вверх, к жилому блоку. Он пролетел в пятнадцати метрах от меня, и в мерцающем свете я разглядел его лицо — обычное, с абсолютно скучающим, отрешенным выражением. Ни волнения, ни торопливости.

Просто человек, выполнивший очередной пункт в длинном списке скучных дел. В его движениях не было даже намека на скрытность — была спокойная уверенность в том, что все в порядке.

Я выждал двадцать полных минут после того, как его силуэт растворился в темноте верхнего транспортного тоннеля. Тишина снова спустилась, густая и неподвижная. Пора.

Я отлип от стены и бесшумно поплыл вниз, к штреку. У него я замер, прислушиваясь. Ничего. Залетел внутрь и уткнулся в тупик уже через десяток метров.

Осмотрел все вокруг. На глаз — идеальная имитация стен. Ни швов, ни следов инструмента, ни свечения магических печатей, которое мог бы уловить обычный Артефактор.

Тогда я переключил все внимание на восприятие мировой аурой. Я направлял ее тонкими, упругими щупами вдоль поверхности стен. Это было мучительно — удерживать фокус, заставлять неподатливую энергию слушаться.

Но постепенно, сантиметр за сантиметром, картина проявлялась в моем сознании. За иллюзией монолита скрывалась четкая, прямоугольная рамка из черного, непроницаемого для маны металла.

И в ее центре — узел. Точка, где потоки магии сходились в тугой клубок.

Я открыл глаза, зная уже точно, куда смотреть. На вид все тот же камень. Но я доверял своему новому чувству больше.

Протянул руку, остановив ладонь в сантиметре от холодной поверхности, и выпустил из кончиков пальцев нитевидную, сконцентрированную струйку обычной маны. Минимальный, точно рассчитанный импульс, ровно такой, какой требуется для активации стандартного артефактного механизма.