Ее потенциал, ее ударная мощь, продолжали расти. Я чувствовал, как сила накапливается внутри, сконцентрированная, готовая к выбросу.

Но одной практики ауры было мало. Нужно было отрабатывать и свою новую роль, занимаясь поиском новых шахтеров для драгоценного рудника.

Вербовка.

Моим главным инструментом стал слух, улучшенный Маской до нечеловеческого уровня. Во время облетов, в шумной столовой, в общих душевых, где пар скрывал лица — я слушал.

Не все разговоры были о сменах, планах и инструменте. Сквозь общий гул доносились обрывки фраз, по которым можно было находить слабые места людей.

— … опять письмо от жены, лекарства для сына опять подорожали, уже даже с учетом премиальных и аванса не хватает…

— … проигрался тем ублюдкам у входа в третий сектор, надо отдавать через неделю, а нечем…

— … если бы не этот долг старому хрычу, я бы давно свалил отсюда, к чертям, на край света…

— … премии не хватит, чтобы выкупить её контракт у того борделя…

Нужда. Отчаяние. Жажда больших денег, и как можно быстрее, любой ценой. Это была моя целевая аудитория.

Я не лез ко всем подряд. Сначала — наблюдение. Потом — мимолетный, случайный разговор у раздаточного окна или в очереди на смену. Заводил знакомство. Через какое-то время намекал на возможность дополнительного, пусть и не совсем легального заработка.

Я не предлагал напрямую. Я просто вбрасывал идею и ждал. Те, кто были готовы на всё, кто ухватывался за этот намек как утопающий за соломинку, сами подходили позже.

Разговор с такими был коротким и деловым, без лишних сантиментов.

«Вы что-то говорили про… дополнительные заработки?» — голос дрожит, но взгляд цепкий, вымученно-сосредоточенный.

«Возможно, — отвечаю я, оглядываясь по сторонам, хотя знаю, что нас не видно. — Работа тяжелее. Гораздо. Не ковырять киркой в безопасной штреке. Риски есть серьезные. Но платят… в разы больше, чем здесь. Без вопросов, без отчислений».

Видно, как сглатывает, как кадык дергается.

«Я согласен».

«Не торопись, — останавливаю я. — Подумай немного. Там будет куда сложнее. Взвесь все „За“ и „Против“. Если не передумаешь, то приходи ко мне завтра».

Приходили многие.

Вербовка была похожа на тонкую хирургическую операцию в грязных условиях. Ошибка — и слухи поползут по руднику, привлекут внимание.

Я работал аккуратно, выборочно. Двадцать человек за пять недель — казалось, не так много, меньше человека в сутки. Но к моменту, когда настала моя очередь отправляться на месячную смену в драгоценный рудник, Дакен от моих результатов пребывал в полном восхищении.

— Двадцать за один месяц! Фальгот за два месяца пятнадцать наскреб. Ашгел — двадцать пять за четыре. Ты как это делаешь, скажи?

Я покачал головой.

— Секрет фирмы. Может быть расскажу, когда испытательный срок закончится.

Дакен молча смотрел на меня несколько секунд, потом уголок его рта, скрытого седой щетиной, дрогнул в медленном, тяжелом подобии улыбки.

— Неплохо, Масс, — проговорил он, уже привыкнув обращаться ко мне по «настоящему» имени, которое я ему открыл в «приступе откровенности». На самом деле для того, чтобы он попытался навести справки и узнал, что некий Масс Макфьер действительно бежал из Руин Плачущего Духа. Узнать, что это — работа имперской разведки, вряд ли смогли бы даже в «Оке», не то, что Дакен. — Завтра сменяешь Ашгела. Покажешь, как управляешься не только с вербовкой, но и с дисциплиной на месте. — Он сделал паузу, постучал толстыми пальцами по столу. — Если справишься там так же блестяще, как и с набором… то я подумаю об отмене испытательного срока. В обмен на твой секрет фирмы.

###

Смена Ашгела на посту прошла быстро. Он лишь кивнул мне на проходе и удалился в сторону жилого блока, волоча ноги. Видимо, отсыпаться.

Моим напарником на эту смену оказался Фальгот. Он встретил меня у узкого входа в основной штрек, прислонившись к стене.

— Правила просты, — его голос был низким, без эмоций, похожим на скрип несмазанной лебедки. — Никакого простоя. Смена — шестнадцать часов. Норма — двести килограммов необработанной руды или два килограмма инеистого золота, если им повезет наткнуться на чистую жилу на человека за смену. Сдают в конце, у выхода. Меньше — штраф. Значительно меньше — наказание. Но ограничиваться нормой не стоит. Чем больше они добудут, тем больше будет доход, причем как у них, так и у нас. Так что, как говорит Дакен, стимулировать их нужно всеми доступными тебе методами. Попытка утаить даже крупицу в сапоге или за щекой — строгое наказание, лишь бы потом работать смогли. Вопросы?

— Нет, — кивнул я, окидывая взглядом туннель.

— Отлично. Я беру левую сторону, ты — правую. Не стесняйся напоминать о норме. Лучше сто раз сказать, чем потом объяснять, почему план не выполнен.

Методы Фальгота я наблюдал уже в первый час. Они были грубы, эффективны и совершенно лишены какого-либо воображения. Когда один из шахтеров в его секторе замедлил ритм, просто замер на секунду, чтобы перевести дух, Фальгот, даже не приближаясь, едва заметно шевельнул пальцем.

Сгусток маны, тупой и плотный, ударил парня в область почки. Тот вскрикнул, больше от неожиданности и удушья, чем от боли, пошатнулся в воздухе, едва удержав равновесие.

Через мгновение, стиснув зубы так, что было видно, как напряглись его скулы, снова поднял бур. Ни слова протеста, ни взгляда в сторону смотрителя. Только действие и немедленная, уже явно выстраданная реакция.

Я начал с того же, чтобы не выделяться. Когда в моем секторе заметил шахтера, явно отстававшего от общего ритма, я сконцентрировал ману на кончиках пальцев и послал тонкий, жгучий разряд. Не такой мощный и тупой, как у Фальгота, а более точный, похожий на удар раскаленной иглой.

Разряд ударил его по запястью. Он вскрикнул, высоко и коротко, и выронила бур, который с глухим стуком упал на каменистый пол штрека. Благо, падать было недалеко. Он посмотрел на меня, и в ее глазах, помимо боли, отразился чистый, животный страх, знакомый по взгляду загнанного зверя.

— Так ты норму никогда не выполнишь, — сказал я спокойно, без повышения голоса, но так, чтобы слышали и соседи. — Ускоряйся. Сейчас.

Он закивал, подхватил инструмент дрожащими пальцами и заработал с лихорадочной, неестественной скоростью.

Но эффект от простых ударов маной, хоть и решал проблему сиюминутно, не действовал долго. Как минимум потому, что угроза единоразовой боли, пусть и довольно сильной, в какой-то момент начинала у любого уступать усталости.

Мне же был нужен не просто сиюминутный страх, а глубокое, впитанное на клеточном уровне понимание: любое отставание приведет к чему-то совершенно кошмарному.

И для этого у меня был идеальный, купленный на Гиробрандском базаре инструмент.

Кинжал «История о сотне порезов». Мой старый и добрый знакомый.

Во время очередного неторопливого обхода, пару часов спустя, я заметил мужчину лет сорока, коренастого, с обветренным лицом. Он явно симулировал, делая вид, что давил на бур с силой, но на самом деле лишь слегка царапал породу кончиком винта, экономя силы.

Я подлетел ближе, остановившись в паре метров от него. Он замер, увидев меня, и его лицо исказила хорошо отработанная маска заискивающей покорности.

— Господин смотритель, я просто… кажется, жила здесь тверже, трудно поддается…

— Молчи, — отрезал я ровным тоном, не повышая голос.

Из внутреннего кармана я извлек кинжал.

Он был невелик, длиной чуть больше моей ладони, с простой рукоятью из темного, отполированного временем дерева и узким, словно игла, лезвием из матового серого металла. Артефакт уровня Истории, «Сотня порезов»

Его принцип работы был примитивен до гениальности и одновременно порочен: любое повреждение, нанесенное этим лезвием, даже поверхностная царапина, вызывало в нервной системе жертвы отклик, многократно, в сотни раз превосходящий реальный урон.