Создатель, видимо, хотел сделать изощренное орудие для продолжительных пыток, но не сумел сдержать свой садизм и в результате боль от «Сотни порезов» была настолько чудовищной, что часто приводила к мгновенному болевому шоку, разрыву нервных окончаний или остановке сердца, сводя на нет сам смысл долгого допроса.

Из-за этого фатального несовершенства артефакт пользовался минимальной популярностью, став диковинкой для коллекционеров или орудием для быстрых, жестоких убийств.

Когда «Сотня порезов» стал моей татуировок, по мере роста моего ранга рос и его уровень, и мне удалось взять его под контроль, причиняя ровно столько боли, сколько нужно. Сейчас я не мог пользоваться татуировкой, только оригинальным артефактом.

Но теперь у меня было то, чего не было ни у его создателя, ни у меня самого из прошлого. Мировая аура и навык контроля над ней.

Я не стал делать широкий, демонстративный взмах. Быстрым, почти незаметным движением, будто поправляя манжет, я провел кончиком лезвия по тыльной стороне его левой руки, лежавшей на рукояти кирки. Даже не порезал кожу — лишь оставил тонкую, розовую полоску, похожую на след от жесткой травинки, даже крови не было.

И тут же, мгновенно, сработал артефакт.

Мужчина взвыл. Не вскрикнул, не застонал, а именно взвыл, диким, нечеловеческим, рвущим глотку голосом, от которого по спине у остальных пробежали мурашки. Он выпустил бур и, потеряв контроль над «Прогулками», сполз по стене на дно штрека.

Боль, спроецированная артефактом в его нервную систему, была огромна, но я был готов. Еще до того, как лезвие коснулось его кожи, я уже направил нить мировой ауры прямо к точке контакта для его подавления, сдерживания эффекта.

Так что боль, которая должна была выжечь ему нервы и погрузить мозг в агонизирующее забытье, снизилась до просто невероятно интенсивной. Это было похоже на то, как я глушил гипнотическое внушение Инолы — та же тонкая, требующая немыслимой концентрации работа, только здесь объектом «защиты» была не моя собственная психика, а магия в лезии «Сотни порезов».

Через десяток секунд боль начала спадать, скатываясь вниз по воображаемой шкале. Шахтер, весь в поту и слезах, слюна тянулась у него изо рта, посмотрел на меня, вернее, в мою сторону, так как взгляд был мутным.

Ужас в его глазах был неподдельным и и полным.

— Следующий раз, когда ты решишь симулировать, — сказал я тем же ровным, безразличным тоном, будто комментирую погоду, — будет больнее в два раза. Понял?

Он закивал так часто и судорожно, что, казалось, вот-вот свернет себе шею. Потом, рыдая, с трудом поднялся и, шатаясь, потянулся за своим буром.

Его работа после этого стала не просто быстрой — она стала истерически энергичной. И что важнее — этот ужас, это знание о том, какая боль возможна и как она выглядит со стороны, передалось, как электрический разряд, всем остальным шахтерам в секторе.

Они видели дикую реакцию, слышали нечеловеческий крик. Для них это было четким посланием: смотритель Масс может причинить адскую боль, и лучше при нем не нарушать правил.

Фальгот, наблюдавший за всей сценой со своего сектора, сперва хмурился, увидев такую бурную и дикую реакцию, его рука непроизвольно сжалась, будто он готовился к худшему.

Однако когда шахтер не умер и не отключился, а, рыдая, продолжил работу с удвоенной энергией, облегчения на его лице я не увидел. Он ничего не сказал мне, но я заметил краем глаза, как в течение следующего часа он пару раз применил свою «магическую дубинку» с заметно большей, чем обычно, силой, так что шахтеры не просто вскрикивали, а отлетали к стене.

За две недели дежурства в боковом карьере я применял кинжал еще всего три раза. Каждый раз — за вопиющие, на мой взгляд, нарушения, которые могли подорвать систему: попытку спрятать в подкладку шапки крошку руды; ссору из-за места у более богатой жилы, грозившую перерасти в настоящую драку с применением кирок; и один раз — за откровенный саботаж со стороны новичка, который в отчаянии просто сел на пол и отказался работать, тихо плача.

Каждый раз я подавлял боль мировой аурой до уровня, ломающего волю, стирающего любые мысли, кроме желания избежать повторения, но не убивающего и не калечащего необратимо. И каждый раз результат был одинаковым: жертва превращалась, по крайней мере на ближайшие дни, в самого усердного, безропотного работника на участке, а окружающие, наблюдавшие сцену, трудились с лихорадочной, почти маниакальной старательностью, избегая даже малейшего повода для внимания.

Дакен появлялся в руднике раз в несколько дней, обычно под конец смены. Он не вмешивался, не делал замечаний, лишь наблюдал с каменным, невыразительным лицом, стоя в тени у входа, его массивная фигура почти сливалась со скалой. После первой недели таких дежурств он вызвал меня к себе в ту самую каморку старшего смотрителя.

— Добыча в твоем секторе стабильно на двенадцать-пятнадцать процентов выше, чем у Фальгота, за последние семь дней, — сказал он, уставившись на меня своим плоским, ледяным взглядом. Он сидел за столом, перед ним лежали грубые листки с цифрами. — И ни одного инцидента с потерей рабочей силы, даже серьезных травм. Ты меня снова удивляешь. Продолжай в том же духе, Масс. Фальгот работает здесь больше года, и его методы не менялись ни на йоту. А ты, новичок, за две недели уже поднял планку производительности и дисциплины. Если так пойдет и дальше, испытательный срок закончится уже на первом месяце.

Я молча кивнул и, повернувшись, вышел из каморки. Дверь закрылась за моей спиной с глухим щелчком.

###

Спустя еще три дня привычный гул драгоценного рудника нарушил новый, чужеродный звук — низкое, размеренное гудение, исходящее откуда-то сверху, со стороны скрытого входа, которым пользовались только смотрители и доставка.

Через несколько минут в проеме главного штрека появилась фигура Дакена. Его обычно каменное, непроницаемое лицо было сейчас застывшей маской почтительного, даже подобострастного внимания, что само по себе было тревожным знаком.

Рядом с ним, не касаясь ногами запыленного пола, парил невысокий, сухопарый мужчина в простом, идеально отутюженном темно-сером костюме, без видимых доспехов, оружия или каких-либо знаков отличия.

Он выглядел как бухгалтер средних лет, пришедший проверять счета в самое неподходящее время. Но от него, от его невозмутимой, неподвижной позы, исходило то самое давление мировой ауры, которое однозначно определяло Эпоса.

И не просто какого-то простого Эпоса, как попечительница Далии — его мировая аура была будто ощетиненным тысячами игл ежом, окружавшим его невидимым куполом. Мне до такого уровня контроля было еще ой как далеко.

«Око Шести». Крыша. Проверка.

Дакен начал очередную свою экскурсию, жестом приглашая гостя дальше в штрек.

— Как видите, господин Олион, добыча идет строго по утвержденному плану и графику. Жила стабильна, не истощается, качество руды полностью соответствует контрактным требованиям. Дисциплина, как вы можете наблюдать, поддерживается на должном уровне. Потери рабочего времени и сырья минимальны, находятся в рамках статистической погрешности.

Проверяющий, которого Дакен назвал Олионом, молча кивал, его острый, неспешный взгляд скользил по стенам, по лицам шахтеров, застывшим в напряженном ожидании, по инструменту, по самой пыли в воздухе.

Они прошли через весь основной штрек, и Олион, наконец, заговорил, когда они оказались почти рядом со мной.

— Управление впечатляет. Организация, чистота процесса. Особенно для такого удаленного и специфического объекта. Но у меня есть вопрос сугубо практического свойства, Дакен.

— Я весь внимание, господин Элион, — Дакен слегка склонил голову.

— Во-первых, воры. — Элион произнес это слово без эмоций, как констатацию погодного явления. — Они были, есть и будут. Особенно когда товар… так привлекательно сверкает и имеет конкретную рыночную цену. Как вы с ними разбираетесь обычно? Стандартная процедура — ликвидация с демонстрацией для остальных? Или есть нюансы?