Дакен не дрогнул, но в его глазах, обычно пустых, мелькнула быстрая, почти неуловимая тень напряженного размышления. Вопрос Олион явно не подразумевал просто ответ в духе: «Убиваем и выкидываем» или «Наказываем и отпускаем». Должно было быть что-то большее.
— Процедура, разумеется, зависит от обстоятельств, господин Олион, — начал он, подбирая слова. — От величины ущерба, от истории и ценности самого рабочего, от общего контекста.
Олион медленно кивнул.
— Вы говорили, что сейчас у вас в заключении содержится один такой вор. Пойманный с поличным на довольно крупной краже. Я хочу видеть, как вы разберетесь с ним, что сделаете. Хочу понять, насколько эффективны ваши методы не только с точки зрения избавления от уже состоявшихся воров, но и с точки зрения профилактики будущих краж.
Очевидно, это был тест. Тест для Дакена в первую очередь, как для управленца и ставленника от «Ока». Вот толко проходить его в одиночку Дакен не стал.
Он на секунду задумался, его взгляд метнулся по сторонам, ища кого-то или что-то, и затем остановился на мне.
— Масс. Подойди сюда.
Я сделал несколько ровных шагов вперед, выходя из тени, и ощутил, как тяжелый взгляд Элиона охватил меня с ног до головы.
— Сходи и приведи парня, сидит в карцере у моего кабинета, — тихо, но четко сказал Дакен. Его голос теперь был обращен ко мне, но каждое слово явно предназначалось и для ушей проверяющего. — Вчера попытался пронести самородок почти на полкило чистой руды, привязав к веревке и проглотив. Решить вопрос не успел — был занят подготовкой к визиту господина Олиона. Разберись с ним. Прямо сейчас. Здесь, чтобы всем было видно.
А это, кстати, уже был тест для меня от Дакена. Очевидная проверка на лояльность. Потому что «разберись» в данном контексте и с учетом объема кражи могло означать только убийство.
Я коротко кивнул, повернулся на каблуках и направился твердыми шагами к выходу из тоннеля в жилую часть рудника. Проблема была в том, что убивать я никого не хотел.
По крайней мере никого из шахтеров, просто работавших ради бо́льших денег по тем или иным личным обстоятельствам. И воровство, тем более воровство у «Ока», на мой взгляд смерти не заслуживало.
Одно дело — боль от «Сотни порезов». Это было крайне неприятно для цели, не слишком радостно для меня, все-таки я не был садистом, но ради достижения цели — внедрения в «Око», я был готов пойти на такое, тем более что использовать кинжал нужно было нечасто.
Но убийство — это был совсем иной разговор.
К счастью, помня все слова Дакена и Олиона, я без труда смог придумать способ, как обойтись без смерти воришки, но при этом грамотно ответить на поставленный ревизором «Ока» вопрос.
В карцере я нашел относительно молодого, лет тридцати, парня. Он сидел, прислонившись спиной к стене, с выражением полного отчаяния на лице. Ну, оно и не удивительно.
— Встань. Иди за мной, — приказал я, не повышая голоса, стоя в дверном проеме.
Он замотал головой, его глаза округлились от животного ужаса, губы задрожали, начали выходить бессвязные обрывки мольбы.
— Нет… пожалуйста… я больше не буду… семья… дети… долги… я с ума сошел…
— Пошли, — повторил я, и в голосе прозвучала сталь.
Шагнул вперед и взял его за плечо, чуть выше локтя. Он взвизгнул от боли и страха и беспрекословно, пошатываясь, поплелся за мной, бормоча что-то под нос.
Я привел его обратно в главный тоннель, на открытое, хорошо освещенное пространство недалеко от места, где стояли Дакен и Олион. Работа вокруг уже затихла.
Шахтеры, прервав свое монотонное дело, слетелись, как воронье, образуя полукруг, их лица были бледными, восковыми масками страха, любопытства и глухого ожидания расправы.
Дакен и Олион стояли в стороне, в десяти шагах, наблюдая. Дакен смотрел на меня с напряженным, жестким ожиданием, его взгляд говорил: «Давай, покажи, на что способен». Олион — с холодным, отстраненным, чисто аналитическим интересом, как ученый, наблюдающий эксперимент.
Я не стал тратить время на длинные речи или театральные жесты. Это была не сцена для морализаторства. Я вытащил кинжал «Сотня порезов».
— Этот человек, — объявил я достаточно громко, чтобы слышали все, — попытался украсть собственность организации. Не просто руду. Он украл доверие. Он нанес удар по тем, кто честно работает. Это предательство. И за предательство полагается не просто наказание. Полагается искупление через боль.
Я схватил его одной рукой за предплечье, но не просто, а так, чтобы мои указательный и большой палец сложились в узкое колечко поверх его кожи, после чего уколол его ровно в середине этого колечка.
Это было не слишком удобно, но вырваться из хватки Предания он все равно не мог. А я, с другой стороны, мог замаскировать использование мировой ауры на острие кинжала, которое Олион по идее должен был бы засечь, если бы мое собственное тело не экранировало от него происходящее в точке контакта лезвия и кожи пытуемого.
К тому же я использовал заметно меньше мировой ауры, во-первых, также чтобы скрыть ее использование, а во-вторых, чтобы боль, испытываемая вором, была больше, чем та, которой я обычно подвергал нарушителей порядка и правил.
Парень взревел, горловым, нечеловеческим воплем, который эхом отозвался по штреку, и его тело затряслось в неконтролируемых, жестоких конвульсиях. Я дал ему прочувствовать эту агонию пяти долгих секунд, считая в уме, прежде чем убрал лезвие.
— Пожалуйста! — выкрикнул он, захлебываясь слезами, слюной и собственным страхом, когда способность говорить ненадолго вернулась. — Ради всего святого! Я с ума сошел, я больше не…
— Молчи! — рявкнул я. — Следующий удар будет больнее. А следующий после него — еще больнее! Это — наказание за твое преступление, искупление через боль! Прими его с честью, надеюсь, ее у тебя осталось хотя бы немного!
Тем временем я схватил его тем же образом за плечо и вонзил кинжал чуть глубже уже в районе ключицы. При этом я оказался к нему достаточно близко, чтобы наклониться к его уху и не выглядеть неестественно.
— Ори вдоволь, но терпи, — шикнул я так, чтобы мои слова, произнесенные сквозь его собственный стон и хрип, были слышны только ему. — Вытерпишь — будешь жить. Потому что иначе тебя ждет смерть.
Он вздрогнул, не прекразая вопить, но в его глазах, направленных на меня, я прочитал промелькнувшие сквозь боль осознание и благодарность.
Третий удар был в шею в районе сонной артерии. Теперь я буквально прижимал его к себе, а он, не прекращая, голосил от боли.
— Теперь ты мне должен, — продолжил я. — Будешь доносить на других, когда понадобится, говорить им то, что я прикажу, шпионить. А если кому-то проболтаешься об этом нашем соглашении, я использую кинжал без ограничения его силы, и ты умрешь от остановки сердца и агонии, которую твое тело не сможет вынести.
Он не ответил, да было и не нужно. Дальше я не торопился. Я делал паузы между ударами, давая ему отдышаться, подавить рыдания, но вместе с тем и позволить зрителям в полной мере прочувствовать ужас его положения.
Я видел лицо Дакена. Его брови сдвинулись в грозную складку, губы сжались в тонкую белую нить. Он смотрел на это затянувшееся представление и, очевидно, видел в нем пустую, бессмысленную жестокость, трату драгоценного времени проверки, неэффективный, вычурный метод.
Он хотел увидеть труп как понятное всем предупреждение, а получил какой-то извращенный концерт. Его взгляд, брошенный на меня после паузы, говорил яснее любых слов: «Ты облажался, Масс. Сильно. Ты не понял, что от тебя хотели».
Но я также непрерывно следил и за Олионом. И его реакция была иной. Сначала его бесстрастное, словно вырезанное из слоновой кости лицо не выражало ровным счетом ничего. Потом легкое, заинтересованное оживление. В конце — тихое одобрение.
Вся процедура, от первого до последнего удара, длилась, возможно, три с половиной минуты. Но для присутствующих шахтеров, замерших в немом ужасе, она наверняка показалась куда более долгой. Я вытер лезвие о грубую ткань его робы, оставив темный влажный след, и вложил кинжал обратно в скрытые ножны у пояса.
