Его нос сморщился от непроизвольной брезгливости, и он отступил на полшага.

— Используй углы зала, как все, — бросил он безразличным, уставшим тоном, пытаясь захлопнуть дверь.

— Там уже лужи! — не отступал я, делая вид, что пытаюсь просунуть вперед одно из ведер. — Это мешает чистоте помыслов! Разве Церковь Чистоты одобряет такие антисанитарные условия? Или вам нравится дышать этим смрадом?

Я видел, как его рука, лежавшая на рукояти алебарды, сжалась от раздражения. Он не был готов к богословской дискуссии о гигиене и чистоте помыслов с фанатиком, обремененным ведрами нечистот.

Его миссия была — охранять, а не убирать за нами. И явно не в его обязанности входило терпеть эту вонь прямо под носом.

Он тяжело вздохнул, его взгляд скользнул по моим закованным запястьям, оценивая степень угрозы. Блокирующие наручники, жалкий вид, зловонные ведра — я был воплощением безобидности, надоедливой мухой.

— Ладно. Только быстро. За мной, — буркнул он, отступая и пропуская меня в узкий проем.

Я кивнул с подобострастной благодарностью, изобразив на лице облегчение, и шагнул за ним в темный, заваленный обломками коридор, стараясь не расплескать содержимое ведер.

Охранник привел меня в небольшое помещение, которое чудом уцелело среди общих разрушений. Дверь была сорвана с петель, и он, скрестив руки на груди, встал в проеме, полностью блокируя его своим телом и исключая любую возможность уединения.

Я сделал вид, что это меня совершенно не смущает, и с деланной неловкостью принялся выливать зловонное содержимое ведер в дыру в полу, служившую унитазом.

Потом поставил пустые ведра в угол с таким видом, будто выполнял священный ритуал, и, повернувшись спиной к охраннику, принялся с возмутительной медлительностью возиться с застежками своей грубой робы.

Мои пальцы якобы никак не могли справиться с простым узлом, но все мое существо было сосредоточено на другом. Я закрыл глаза, изображая сосредоточенность на естественных потребностях, и обратился внутрь себя.

К той тяжелой, инертной субстанции, что копилась в моем ядре. Мировая аура. Она была грубой, неподатливой, как холодная смола.

Управлять ею после шелковой текучести маны было все равно что пытаться вышивать сапожным шилом. Но на нее не влияли мертвые металлические манжеты на моих запястьях.

Я мысленно сформировал щупальце, тонкий отросток энергии, и направил его за спину, к поясу охранника. В моем воображении это был изящный крючок. В реальности — неуклюжий, дрожащий загиб, едва ощутимый для моего собственного восприятия.

Первая попытка. Я попытался поддеть связку ключей, висевшую у него на поясе. Аура дрогнула, коснулась металла, но не зацепилась, рассыпавшись как песок сквозь пальцы. Я почувствовал, как от напряжения на висках выступил пот, а в пальцах появилась легкая дрожь.

Вторая попытка. Чуть точнее. Крюк задел кольцо, на котором висели ключи, но был слишком слаб, чтобы сдвинуть его с места. Охранник пошевелился, и я мгновенно отпустил энергию, затаив дыхание. Он лишь переступил с ноги на ногу, его внимание было рассеянным, устремленным в темноту коридора.

Третья попытка. Снова промах. Аура была слишком грубой, ей не хватало тонкости. Я вспомнил недели изнурительных тренировок в резиденции Шейларона, все те часы, что я потратил, чтобы просто заставить эту упрямую энергию сдвинуть с места перо. Сейчас от этого зависело все.

— Долго ты еще? — раздался голос охранника. Он не обернулся, но звук заставил меня вздрогнуть.

— Сейчас, брат, почти готово, — пробормотал я, силясь придать голосу виноватые нотки.

Четвертая попытка. Я потратил больше сил, сконцентрировавшись до головной боли. Крюк стал плотнее, цепче. Он зацепился за кольцо! Но в тот же миг охранник кашлянул и повернул голову.

— Эй, ты там заснул? — раздался его раздраженный голос. Он уже смотрел на меня через плечо.

— Простите, брат, — пробормотал я, изображая смущение и отводя взгляд. — Эта простая пища… вызывает некоторые сложности с пищеварением.

Охранник фыркнул, и я увидел, как его плечи напряглись от досады.

— Целибат и аскеза не всегда благоприятно сказываются на желудке, — добавил я с наигранной искренностью.

Он что-то буркнул себе под нос и отвернулся, снова уставившись в пустоту коридора. Это была моя последняя возможность.

Пятая попытка. Я выдохнул и вложил в концентрацию все, что оставалось сил. Я представлял себе не крюк, а тонкую, но невероятно прочную проволоку из чистой воли.

Она обвила кольцо, затянулась мертвой петлей. Медленно, миллиметр за миллиметром, я начал тянуть.

Ключи заскрипели, царапая ткань пояса. Я замер, но охранник, казалось, не заметил. Он был уверен в своей безопасности, в этих наручниках, в моей безобидности. Связка поползла вверх по его бедру. Еще немного… Еще сантиметр…

Тут я резко кашлянул, громко и неожиданно. Охранник инстинктивно повернулся ко мне, и в этот миг я дернул ауру изо всех сил. Связка ключей сорвалась с его пояса и, благодаря неимоверному усилию моей воли, зависла в воздухе за его головой.

— Что-то случилось? — спросил он, нахмурившись, его глаза сузились.

— Просто поперхнулся, брат, — прохрипел я, с трудом способный говорить от дикой головной боли. — Уже все прошло.

— Закончил? — нетерпеливо спросил охранник, уже поворачиваясь к выходу.

— Да, брат. Благодарю за предоставленную возможность соблюсти чистоту, — ответил я с подобострастным кивком, хватая ключи и пряча их в штаны.

Дверь за моей спиной с глухим стуком захлопнулась, и я на мгновение замер, прислушиваясь к ровным, удаляющимся шагам охранника. Я повернулся к замершей в ожидании толпе. Сто тридцать пар глаз, полных фанатичной веры и теперь — напряженной, почти болезненной надежды, были устремлены на меня.

— Ключ у меня, — тихо произнес я, и по залу прошел сдержанный, взволнованный вздох, подобный ветру, пробежавшему по сухой траве. — Но слушайте внимательно. Мы освободимся по очереди. И никто — слышите, никто — не использует ману или артефакты до моего сигнала. Малейшая вспышка, малейшая рябь предупредит их, и мы все умрем, так и не успев сделать и шага к свободе. Мы должны быть призраками. Тенью, которая сорвется с цепи разом, по моей команде.

Я подошел к полковнику, стоявшему ближе всех, его взгляд был твердым и ясным.

— Доверяю тебе быть первым, брат, — сказал я, вставляя ключ в замочную скважину его наручников. Раздался тихий, но такой сладостный, решающий щелчок. Манжеты расстегнулись. Он с трудом сдержал низкий стон облегчения, его плечи распрямились, когда он стал потирать запястья, на которых виднелись глубокие багровые полосы.

— Теперь ты, — я передал ключ ему, ощущая его твердую, уверенную хватку. — Освобождай следующих. Быстро, но без суеты. Сильнейших — первыми. Мы должны сформировать острие.

Процесс пошел. Ключ переходил из рук в руки, от одного человека к другому. Освобожденные молча, с невероятным усилием воли, гасили в себе инстинктивные попытки немедленно наполнить тело маной, ощутить давно забытую силу, вернувшуюся в жилы. Они сжимали кулаки, их мышцы напрягались и дрожали от сдерживаемой энергии, губы были плотно сжаты.

Вскоре последние наручники упали на каменный пол. Сто тридцать человек, от могущественных Преданий до напуганных, но решительных людей, совершенно не ощущавших ману, были свободны. Они смотрели на меня с блеском в глазах, готовые к чему угодно.

— Стройся! — скомандовал я привычным армейским тоном, уже не шепотом, но все еще тихо. — Клин! Сильнейшие — на острие!

Они зашевелились, беззвучно и стремительно, как хорошо смазанный механизм. Артефакторы Предания встали в первый ряд, плечом к плечу, образуя острое, неумолимое острие будущего тарана.

За ними сомкнулись плотные ряды Хроник и Сказаний, их лица были искажены гримасами концентрации. Самые слабые, обычные люди и артефакторы низких рангов, были поставлены в самый центр, и более сильные товарищи молча, решительно подхватили их на руки, чтобы никто не отстал в предстоящем броске.