Они кивали, их взгляды, прежде мутные, становились острее, осмысленнее. Идея защитить свою веру от возможного осквернения со стороны самого проповедника оказалась для них странно притягательной.

С утра и правда начали вызывать на очередные сессии разговоров с Инолой. Однако когда очередной человек вернулся спустя четверть часа, его лицо было не таким, как у тех, кого уводили до этого.

Не было того сияющего, почти безумного фанатизма, который стирал личность. В его глазах горел все тот же огонь преданности доктрине, но теперь в нем появилась холодная, оценивающая искра.

Он не бросился тут же к остальным, чтобы восхвалять Инолу и ее мудрость. Он молча, с каменным лицом, вернулся на свое место, его взгляд скользнул по белым робам охранников у стен, и в нем читалась уже не слепая преданность, а тяжелая, настороженная дума.

Следующие, кто последовал моему совету, возвращались с похожим выражением. Они оставались фанатиками Церкви Чистоты, готовыми, как мне казалось, умереть за саму идею аскезы и отказа от мирских благ. Но их вера в Инолу лично, как в непогрешимого мессию, была надломлена.

Они украдкой поглядывали на безупречные, свежие робы стражей, и их губы подергивались в легкой судороге неодобрения.

А потом ко мне подошел молодой виконт, задававший мне за последние дни больше всего вопросов и больше друших восхищавшийся моими проповедями. Он подошел близко и, глядя на меня с новым, почтительным блеском в глазах, тихо, так, что слышно было только мне, произнес:

— Ты был прав, брат. Она спрашивала о доверии, о вере в ее руководство. Вслух я говорил то, что положено. А про себя… я повторял твои слова. Снова и снова. И теперь я вижу. Я вижу их яснее. Они… не совсем с нами. Они не такие чистые, как ты.

Ко мне потянулись еще несколько человек. Их шепот был полон не восторженного восхищения Инолой, а тихой, горячей благодарности ко мне. Я стал для них не просто пророком, возвещающим о далеких и прекрасных идеалах.

###

Солнце снова клонилось к закату, окрашивая разгромленный зал в багровые тона, и меня снова не тронули. Возможно, удача, возможно, Инола и остальные все еще видели во мне полезный элемент, который можно было пока не трогать и оставить напоследок.

К этому моменту еще треть заложников прошли через кабинет Инолы и большинство из них вернулись с тем холодным, подозрительным блеском в глазах, который я в них взрастил.

Но завтра она наверняка вызовет и меня. И когда это случится, никакая мысленная стена не выдержит прямого, сфокусированного напора ее воли и силы Эпоса.

У меня оставалась одна ночь. Один последний шанс перевернуть доску, пока я еще был игроком, а не фигурой.

Когда сумерки сгустились и белые тени заняли свои посты снаружи, я подошел к небольшой группе из заложников. Сегодня пророчествовать сразу для всех было слишком опасно.

— Братья и сестры! Сегодня, в тишине медитации, мне было даровано откровение. Мне открылась истинная цель, что скрывается за требованиями сестры Инолы.

Я видел, как они замирают, их дыхание затаивается. Я был их пророком. Они ждали моих слов, вытянув шеи, как птенцы.

— Она требует встречи с императорской кровью Роделиона. Не для того, чтобы предъявить ультиматум. Не для того, чтобы диктовать волю Небес. Нет. Она хочет договора. Сделки.

— Но… это невозможно! Церковь не ведет переговоров с грешной властью! Она должна ее уничтожить!

— Именно так нас учили, — кивнул я, и в моем голосе зазвучала глубокая, искренняя скорбь. — Но то, чему учат, и то, что есть на самом деле, порой различается, как небо и земля. Ее цель — не уничтожение системы Роделиона. Ее цель — встроиться в нее. Получить легитимность, власть, привилегии. Она и ее ближайшие соратники хотят отколоться от истинной Церкви Чистоты и перейти под знамена Империи, сохранив свои ряды и свою избранность. Они готовы предать доктрину ради места под солнцем в мире, который сами же называют скверным.

Эффект был подобен взрыву. Сначала — шок, полное отрицание.

— Это ложь! Она ведет нас к свету! Она чиста!

— Разве ее роба не белее нашей? — мягко, но неумолимо спросил я. — Разве ее пища не слаще? Разве в ее ушах не красуются знаки отличия? Разве она не ищет диалога с теми, кого мы должны презирать? Соедините точки, братья! Картина складывается сама собой!

Я видел, как борются в их глазах слепая вера и зароненное мной сомнение. Их сознания, переформатированные внушением, были подобны мягкому воску, но теперь они были вынуждены думать, сопоставлять. А думающий фанатик — это уже не фанатик.

— Но… но она вела нас… к очищению… — пробормотал кто-то сбоку, уже без прежней уверенности, глядя на свои руки.

— Вела? Или использовала? — парировал я, мой голос стал жестче. — Мы для нее — разменная монета. Пыль, которую можно стряхнуть с ног, войдя в покои императорского дворца. Наша вера, наши жертвы — всего лишь инструмент в ее личной игре. Лестница, по которой она карабкается к власти, которую мы с вами должны были отвергнуть.

Они смотрели друг на друга, и в их взглядах читалось не просто сомнение, а растущая, яростная обида.

— Может, он прав… — прошептала одна. — Она всегда смотрела на нас свысока.

— Они никогда не делились с нами пищей… — мрачно добавил другой. — Никогда не садились с нами есть нашу кашу.

— А эти переговоры… — подхватил третий, — зачем им переговоры с Империей, если не для сделки? Чтобы попросить еще миску каши?

Восприимчивость, созданная промывкой мозгов, сыграла против самой Инолы. Их разумы, привыкшие безоговорочно принимать вкладываемые в них идеи, теперь так же безоговорочно приняли мою. Общественное мнение, это стадное чувство, качнулось с необратимой силой.

И вот первый голос, полный ненависти и разочарования, прорезал воздух.

— Предательница!

Спустя несколько часов похожие разговоры прошли с каждым заложником из оставшихся тринадцати десятков. И теперь они смотрели на тяжелую дубовую дверь, за которой их бывшая богиня проводила свои беседы, а в их глазах горел огонь не веры, а праведного гнева обманутого адепта.

Они, эти марионетки, чьи струны дергала Инола, начали поворачиваться против кукловода. И все, что им для этого понадобилось, — вовремя подсказанная, горькая правда, упавшая на благодатную почву их собственных, уже готовых к бунту, униженных душ.

— Наш долг теперь ясен, — провозгласил я шепотом, когда гул негодования толпы утих и взгляды всех заложников снова устремились на меня. — Мы не можем позволить этой предательнице использовать нашу веру как ступеньку для своей карьеры. Мы должны бежать. Мы должны донести правду о ее лицемерии до настоящих лидеров Церкви и до властей Империи. Наше место — в наших домах, где мы сможем нести истинную доктрину Чистоты, не запятнанную корыстью и предательством!

По залу прошел одобрительный гул. Идея возвращения домой в статусе мучеников и пророков, несущих свет, была для них невероятно притягательной.

— Но наручники… — мрачно произнес полковник, поднимая свои закованные запястья. — Они блокируют ману. Мы беззащитны, как котята.

— Замок можно открыть, — возразил я, и все взгляды устремились на меня, полные внезапной надежды. — Я наблюдал. Ключ висит на поясе у каждого из них. — Я кивком указал на дверь, за которой стояли стражи. — И он универсален. Достаточно добыть один.

Их глаза загорелись, но в них тут же вспыхнул и страх. Теперь нужно было реализовать план. Я заранее подготовил два деревянных ведра, которые использовались как параша.

Они были заполнены до краев зловонной, мутной жижей, от которой слезились глаза. Я поднял их, демонстративно напрягаясь под их весом, и направился к двери зала.

— Эй! — крикнул я, стуча ногой в массивную дубовую дверь, так как руки были заняты.

Щель между дверью и косяком расширилась, и в проеме показался белый капюшон. Охранник, мужчина с бесстрастным, обветренным лицом, окинул взглядом меня и мою зловонную ношу.

— Место кончилось! — пояснил я. — Нужно вынести, иначе тут дышать будет нечем!