Это был не результат осознанного выбора, не интеллектуальное согласие с доводами. Это было тотальное, гипнотическое поглощение. Стадный инстинкт, возведенный в абсолют и доведенный до совершенства.

Меня будто окатили ведром ледяной воды. Тошнотворная, густая волна отвращения и осознания подкатила к самому горлу. Мои рассуждения о правильности доводов Инолы промелькнули перед высленным взором еще раз и я понял, что это был просто бессвязный, непоследовательный бред.

Это было противно самой природе разума. Мой собственный рассудок, всего секунду назад готовый принять их догму как свое спасение, взбунтовался против этого отупляющего зрелища.

Я резко, почти инстинктивно, отдернул взгляд, уставившись в узкую, темную трещину на мраморном полу рядом со своими коленями. Дыхание на миг перехватило, в груди что-то холодно сжалось.

Что, черт возьми, только что произошло? С чего это я, Мидас, чей цинизм был выкован годами пиратских абордажей, дворцовых интриг и военной рутины, вдруг готов был бросить все и без оглядки последовать за какой-то юной фанатичной девчонкой в белой робе?

Я заставил себя сделать несколько глубоких, максимально незаметных вдохов и выдохов, выравнивая сбившийся пульс. Отбросил все эмоции.

Инола все еще говорила. Ее голос все так же ровным, гипнотическим потоком лился в сознание, заполняя собой все уголки. Но теперь я слушал уже не сами слова и их смысл, а сам звук.

И я ощущал не только вибрации ее голосовых связок. Я чувствовал ту самую тяжелую, вязкую субстанцию — мировую ауру. Она витала в воздухе плотной, невидимой паутиной. Раньше я наивно полагал, что она просто служит усилителем, делая артефакты сильнее, а голос — пронзительнее. Но теперь, мысленно отстранившись, я уловил нечто куда более сложное и опасное.

Она не просто произносила слова. Она вплетала в свою речь мировую ауру, обращающуюся в сложные паттерны, подчиняющиеся определенным ритмам и резонансам, которые на глубинном, подсознательном уровне ложились на психику слушателя, как идеально подобранный ключ к замку.

Это было тонкое, изощренное, многослойное внушение. Она не приказывала верить. Она искусственно создавала такую атмосферу, такую эмоциональную среду, в которой слепая вера и отречение казались единственно разумным, единственно приятным и желанным выходом из тупика.

Она предложила легкое облегчение, и мой собственный разум с готовностью ухватился за эту соломинку.

Вот оно. Не божественное откровение, не непреложная истина. Банальная, хоть и высочайшего уровня, манипуляция. Использование силы Эпоса для промывки мозгов.

Ледяные, всевидящие глаза Инолы медленно скользнули по залу, выискивая малейший признак неповиновения. Я не мог ни на секунду рисковать, чтобы она заметила резкую перемену в моем внутреннем состоянии.

Я опустил голову еще ниже, снова натянув на себя ту самую блаженно-пустую маску, что была на других лицах, и поднял на лекторшу сже снова полное восторженного осознания лицо.

Вот только была проблема. Я очнулся от забытья ее внушения, осознал его, но это не значило, что я обрел к нему иммунитет. Я уже чувствовал, как ее слова снова начали проникать в разум вопреки моей воле, и превращаться в логичные, безупречные конструкты, ломающие мои взгляды на реальность и меня самого.

С этим нужно было срочно что-то сделать.

Что же. Если она использует мировую ауру как инструмент внушения… значит, в теории, я могу использовать свою собственную, чтобы выстроить хоть какую-то защиту.

Мои способности к контролю над аурой были жалкими, детскими лепетками по сравнению с ее отточенным мастерством, но я уже умел ее чувствовать и даже поглощать в небольших количествах. Значит, мог попытаться и направлять, хотя бы в минимальных масштабах.

Я прикрыл глаза, делая вид, что полностью погрузился в медитацию и слушаю ее речь с закрытыми глазами для лучшего сосредоточения. Внутри же все мое внимание было сконцентрировано на той самой тонкой струйке энергии, что копилась в моем ядре после поглощения остатков кровавой короны.

Медленно я начал направлять этот слабый поток внутрь, в пространство собственного черепа. Я не пытался выстроить атаку или грубый барьер — на такое мне бы банально не хватило навыков.

Вместо этого я просто начал напитывать голову и особенно уши как можно более плотной мировой аурой.

Это был мучительно сложный, изнурительный процесс. Я чувствовал, как мельчайшие капли пота выступают у меня на лбу и на спине под колючей робой, но я сидел абсолютно недвижимо, с тем же застывшим, идиотским выражением просветления на лице.

И постепенно я начал ощущать разницу. Ее слова, ее «истина», доходили до меня теперь будто через толстый слой ваты или плотной воды. Они теряли свою первоначальную эмоциональную заряженность, свою убедительную силу, свой гипнотический ритм.

Теперь это были просто слова. Пустые, фанатичные, лишенные всякого смысла и логики слова.

Я сидел в своем самодельном, шатком ментальном коконе, внешне — идеально послушный и обращенный последователь, внутренне — снова холодный, расчетливый и циничный наблюдатель, и просто слушал, как она вещает об очищении и силе духа.

Проповедь закончилась через два часа так же внезапно, как и началась. Инола ушла и белые тени беззвучно растворились по периметру зала, оставив нас в звенящей, давящей тишине, нарушаемой лишь тяжелым, почти хриплым дыханием моих «собратьев» по несчастью.

На обед, а затем и на ужин снова принесли ту же самую серую, безвкусную кашу и мутную воду в жестяных кружках. Но теперь уже никто не возмущался, не брезгливо морщился.

Напротив, они ели эту бурду с видом истинных гурманов, смакуя каждую безвкусную, клейкую ложку, их глаза сияли иррациональной благодарностью и фанатичным просветлением. Я механически заставлял себя делать то же самое, тщательно изображая на лице то же блаженное, умиротворенное выражение, но каждый глоток этой похлебки отзывался во мне глухим, яростным протестом.

Вечером настало время для повторения проповеди. Инола вернулась на свое место, и ее голос, усиленный все той же коварной, вязкой аурой, снова попытался просочиться в мое сознание.

Мой самодельный, неуклюжий кокон из собственной мировой ауры вроде бы держался, но психическое напряжение от необходимости поддерживать барьер было колоссальным. Я чувствовал, как виски сдавливает тугим, невидимым обручем.

Я сидел, не двигаясь, с застывшим лицом идиота, в то время как внутри моего черепа шел непрерывный, изматывающий бой за сохранение рассудка и независимости мышления.

После еще двух часов нам позволили продолжить спать на выданных грубых циновках. И те, кто еще сутки назад не лег бы даже на чуть менее мягкий, чем привык, матрас, легли на них с почти радостными, облегченными вздохами, как будто укладывались на самые нежные пуховые перины.

На следующее утро, едва занялся серый, безрадостный рассвет, нас разбудили. Я открыл глаза, все еще чувствуя тяжелую, свинцовую усталость в голове от постоянной ментальной концентрации, и медленно, стараясь не привлекать внимания, осмотрел зал. То, что я увидел, заставило ледяную, скользкую змею проползти по моей спине.

Мои собратья по несчастью просыпались с блаженными, безмятежными улыбками. Они обнимались, как братья, с искренней теплотой помогая друг другу подняться на ноги, словно старые, верные друзья.

Один молодой парень из маркизской семьи, который всего два дня назад рыдал в истерике, размазывая по лицу грязь и слезы, теперь с неподдельным восторгом разглядывал складки своей грубой, колючей робы.

— Какая благодать! — прошептал он, проводя ладонью по жесткой ткани. — Ничего лишнего. Ничто не отягощает дух, не отвлекает от мыслей о возвышенном.

Другой с почти чувственным наслаждением потягивался на сыроватой циновке, при этом громко рассуждая о «благословенной твердости, выпрямляющей хребет, согнутый грехом и роскошью».