Их мозги были не просто промыты. Они были переформатированы, переписаны начисто.

Утренний завтрак был тем же самым. Они ели свою безвкусную кашу, с жаром восхищаясь ее «чистотой» и «спасительной простотой». А потом произошло нечто, что окончательно и бесповоротно убедило меня в масштабах надвигающейся катастрофы.

Один из графчиков, тот самый, что с брезгливостью отказался от еды в самый первый день, вдруг с яростным, почти экстатическим криком вскочил на ноги и изо всех сил ударил ногой по изуродованному, но все еще богато украшенному лепниной камину.

— Долой скверну! — завопил он, его лицо исказилось в гримасе священного гнева. — Долой тлен и роскошь, разъедающие наши души!

Его исступленный крик стал спусковым крючком. Как по незримой команде, все они, с тем же фанатичным, неземным блеском в глазах, дружно бросились крушить то немногое, что еще осталось от былого великолепия особняка.

Они с остервенением ломали резные стулья о стены, с дикими воплями разрывали в клочья обугленные гобелены, били кулаками и ногами по последним уцелевшим витражным стеклам.

И во главе этого безумного, хаотичного шествия, с лицом, искаженным священным экстазом, был сам граф Орсанваль. Он с диким, животным ревом крушил кочергой собственные мраморные статуи, с наслаждением топтал фамильное серебро, срывал со стен и рвал на части портреты своих знатных предков. Он уничтожал свое наследие, свою историю с куда большим рвением и яростью, чем любой из его гостей.

Захватчики не вмешивались. Они следовали за нами, наблюдая за этой вакханалией разрушения с тем же каменным, отрешенным спокойствием.

Они достигли своей цели. Они превратили гордых, избалованных жизнью аристократов в послушное, единое стадо фанатиков, с радостью и энтузиазмом уничтожавших последние материальные символы своей прежней жизни.

Мне не оставалось ничего другого. С таким же диким криком я присоединился к всеобщему вандализму. С силой ломал ножки изящных стульев, срывал со стен и рвал в клочья обгоревшие шторы, изображая тот же священный пыл и ненависть к «скверне». Я был актером на гигантской сцене, полной настоящих сумасшедших, и малейшая ошибка в моей игре, малейшая трещина в образе означала бы скорый и страшный конец.

Когда особняк был окончательно превращен в единую, бесформенную груду мусора и обломков, они, запыхавшиеся, грязные, но невероятно счастливые и умиротворенные, стали возвращаться в центральный зал, готовые с новыми силами воспринимать полуденную проповедь.

Мы уселись прямо среди обломков, которые сами же и создали, и на их лицах было одно лишь выражение праведного, чистого умиротворения.

Именно в этот момент в зале снова появилась Инола. Ее безразличный взгляд медленно, оценивающе скользнул по залу, по нашим грязным, запыленным, но сияющим от счастья лицам, по тотальным руинам, что мы собственными руками сотворили.

На ее тонких, бледных губах играла легкая, едва заметная, но от того не менее пугающая улыбочка глубочайшего удовлетворения.

— Вы сделали большой и важный шаг на пути к своему очищению, — произнесла она, и ее голос снова зазвучал с той же гипнотической, пронизывающей силой. Я мгновенно, до предела усилил свой внутренний ментальный барьер. — Но истинное, полное очищение начинается не с разрушения вещей, а в сердце и в разуме. И теперь я хочу побеседовать с каждым из вас. Лично. Услышать ваши сомнения, ваши надежды, ваше искреннее стремление к свету и истине.

Она сделала театральную паузу, и тишина в зале стала абсолютной, звенящей.

— Граф Орсанваль. Начнем с тебя. Пойдем со мной.

Графа увели в один из немногих уцелевших боковых покоев, и тяжелая дверь с глухим стуком закрылась за ними. Я не сводил с нее пристального взгляда, продолжая изображать на лице блаженное, отрешенное спокойствие, но все мое существо было напряжено до предела, как струна.

Я внимательно наблюдал за теми, кто возвращался.

И разница в их состоянии до и после была разительной. После проповедей они стали спокойными и умиротворенными, после разрушения особняка довольными и полными восторга.

После личной беседы с Инолой в их глазах зажигался нехороший, неукротимый огонь фанатизма, жуткий и всепоглощающий. До этого они в основном молчали, погруженные в свое новое, пассивное состояние. Теперь же они начинали активно говорить, их переполняла потребность делиться.

— Такая глубина мыслей… такая кристальная ясность! — с нездоровым жаром шептал вернувшийся граф, его пальцы судорожно теребили края грубой робы. — Я наконец-то все понял до самого основания! Все наши мнимые страдания, все несчастья этого мира — они проистекают лишь от пагубной привязанности к материальному!

— Она… она указала мне прямо на мои самые сокровенные, личные грехи, — с восторгом признавалась баронесса, обращаясь к сидевшей рядом даме, и в ее голосе звучала почти радость. — На мои двести пар туфель, на мои перстни и ожерелья… я теперь вижу, что каждая безделушка была новым гвоздем в крышке моего духовного гроба! Как я могла быть столь слепа все эти годы?

Сначала это были просто тихие, восторженные беседы между собой. Но постепенно, с увеличением количества фанатиков, окончательно обращенных Инолой, они переросли в нечто иное, куда более опасное.

Восхищение доктриной и самой Инолой начало становиться агрессивным, навязчивым, нетерпимым. Они не просто верили — они с пеной у рта требовали такой же слепой веры от любого, кто находился рядом.

— Ты все еще сомневаешься? — вдруг резко и громко обратился тот самый графчик, что первым отказался от еды, к молодому виконту, который сидел, спокойно улыбаясь и явно восхищаясь своей тотальной бедностью, но без того исступленного, дикого блеска в глазах. — Ты не чувствуешь в себе благодати? Ты не ощущаешь, как скверна покидает твое тело с каждым вздохом?

Виконт, все еще находящийся под общим, массовым внушением, лишь добродушно покачал головой.

— Я счастлив, брат. Я обрел покой в душе.

— Покой? — взвизгнул графчик, и его лицо мгновенно исказилось гримасой чистейшей ярости. — Это не просто покой! Это огонь! Очищающий, божественный огонь! Ты должен гореть! Гореть, как горю я!

Он вскочил на ноги и с размаху, со всей силы ударил виконта кулаком в лицо. Тот с немым изумлением повалился на бок, но графчик не унимался. Он с диким воплем набросился на него, осыпая беспорядочными ударами, выкрикивая отрывки только что услышанных проповедей.

— Долой сомнения! Очистись через боль! Прими Истину всем своим существом!

Никто из присутствующих не вмешался. Остальные «просветленные» смотрели на это зрелище с горящим одобрением, некоторые даже подбадривали его выкриками.

Белые робы захватчиков оставались абсолютно неподвижными, их капюшоны были направлены в сторону драки, но они не делали ни малейшего движения, чтобы ее остановить. Это явно было в рамках их плана.

Ледяной, тошнотворный ужас сковал мне желудок в тугой, болезненный комок. Массовые проповеди с использованием мировой ауры были одной, пусть и сложной, вещью. Я мог как-то защититься и не показать, что на меня внушение не действовало.

Но личная, один на один беседа с Инолой, с ее уровнем Эпоса и отточенным мастерством? Она будет пристально смотреть мне прямо в глаза, будет говорить со мной целенаправленно, без помех.

Мое самодельная, грубая ментальная защита не выдержит такого мощного, сконцентрированного давления. Она вскроет мою симуляцию за считанные секунды. Увидит за маской блаженного идиота холодный разум, абсолютно не затронутый ее учением и сохранивший полную независимость.

И тогда мне наступит немедленный конец. Меня не просто быстро и безболезненно убьют. Со мной сделают то же, что и с этими несчастными, но с удесятеренным пристрастием.

Вырвут мою волю с корнем, перемолотят все, что составляет мою личность, и заменят это послушным, восторженным рабством, лишенным даже намека на прежнего меня.

Сидеть сложа руки и просто пассивно ждать, пока моя очередь подойдет, было чистым, беспросветным самоубийством. Бежать было абсолютно некуда — нас плотно охраняли. Оставался лишь один возможный путь — нападение.