Я встал в центре первого ряда, чувствуя, как от стоящих рядом тел исходит сдерживаемая дрожь мощи, словно от разогретых двигателей. Выбрал направление — туда, где за самой тонкой, по моим расчетам, стеной особняка должен был находиться Гиринал и основные силы, наши единственные союзники в этом аду.

— Готовы? — спросил я.

В ответ — лишь десятки сжатых кулаков, яростные, кивающие головы и взгляды, в которых читалась одна лишь решимость.

— Тогда… ВПЕРЕД!

Я не кричал. Я выдохнул это слово, и оно стало спусковым крючком.

В тот же миг сдерживаемая плотина прорвалась. Воздух в зале взорвался от высвобожденной энергии. Десятки источников маны вспыхнули одновременно, сливаясь в единый, ослепительный, ревущий смерч силы.

Стена перед нами, массивная каменная кладка была сметена, вырвана с корнем. Камни, балки, обломки мебели — все превратилось в пылающий шквал, летящий перед нами, расчищая путь.

Мы рванулись вперед единым живым тараном, пронеслись через пролом, из гнетущей темноты зала в усеянную холодными звездами ночь, оставляя за собой только грохот рушащихся стен, крики внезапно поднятой тревоги и шлейф из каменной пыли.

Грохот начавшего рушиться особняка нарастал за нашими спинами, как раскаты приближающейся грозы. Мы бежали по превратившемуся в обугленные остовы парку и я чувствовал, как сзади уже приближаются преследователи.

Белые тени, словно разгневанные духи, вырывались из клубов пыли и обломков, паря в воздухе не своих «Прогулках», их алебарды уже сверкали в лунном свете, рассекая воздух. И во главе них — она.

Инола парила в воздухе, ее безупречная белая роба была теперь испачкана сажей и пылью, а лицо, искаженное холодной, абсолютной яростью, больше не было маской безмятежности.

От нее исходила волна сконцентрированного гнева, такой плотный поток мировой ауры, что воздух вокруг нее звенел, как натянутая струна. Она резко подняла руку, и пространство перед нашим клином сгустилось, пытаясь создать невидимую, но непроницаемую стену.

Но мы уже были на виду. С другого конца парка, из-за баррикад и импровизированных укреплений, поднялся ответный рой силуэтов. Вся мощь, собранная Гириналом, пришла в движение. Они увидели нас, серую, несущуюся массу беглецов, и устремились навстречу, как приливная волна.

— Заложники! Все вперед! Прикрыть! — раздался мощный, усиленный маной голос одного из офицеров, пронесшегося над нашими головами и парировавшего выпад белой робы.

Залпы сконцентрированной маны, ярко-синие и алые, прочертили небо. Сети из сгущенного света и чистой энергии полетели в белые робы, отрезая их от нас, связывая и отбрасывая.

Иноле пришлось развернуться, чтобы парировать атаку, рассекая магические путы взмахом руки, и ее взгляд, полный беспощадной, обещающей расплату ненависти, на мгновение встретился с моим. Она понимала — мы уходим. Ускользаем.

Погоня захлебнулась в завязавшейся яростной свалке. Мы же, почти не снижая скорости, врезались в передовые ряды наших спасителей.

Сильные, уверенные руки в стальных латах подхватывали тех, кто не мог больше держаться на ногах, нас окружали, направляли вглубь периметра, прикрывая спины щитами.

Через несколько оглушительных, наполненных криками и гулом магии минут, запыхавшиеся, с прожженными робами и затуманенными глазами, мы оказались внутри массивного вспомогательного здания поместья, которое превратили в укрепленный лагерь.

И тут начался хаос другого рода. В помещение, мимо пытавшихся навести порядок легионеров, ворвались перепуганные, ликующие аристократы, придворные, офицеры с личными гербами на одежде. Они с криками, плача и смеясь, бросались к своим родственникам, пытаясь обнять их, увести в сторону, подальше от этой суеты.

— Сынок! Боги, ты жив!

— Гела! Дочь моя, ко мне!

— Отец, мы здесь, вы в безопасности!

Но реакция многих заложников при их виде была странной, пугающе отстраненной. Они не бросались в объятия, а отшатывались, их взгляды были мутными и отрешенными, а на лицах застыла не радость, а нечто вроде досады или глубокого недоумения. Некоторые начинали что-то бубнить, односложно повторяя слова о «чистоте», «скверне» и «истинном пути».

Однако я уже представлял, как вот-вот их просто растащат по углам, списав это состояние на шок, переутомление и лишения. Этого допустить было нельзя.

Я набрал воздух в легкие.

— Стойте! Все, стойте! — мой голос перекрыл нарастающий гам. Все замерли, уставившись на меня, на мою закопченную, искаженную напряжением физиономию.

— Не трогайте их! Не уводите никуда! — я выкрикивал слова, стараясь быть услышанным каждым, вкладывая в них всю возможную убедительность. — Церковь Чистоты… они не просто держали нас в заложниках! Они промывали нам мозги! Это не шок, это гипноз, магия влияния на разум! Они вложили в головы людям свою фанатичную, ядовитую веру! Прежде чем забирать, их нужно обследовать у магов! Нужно найти способ снять это внушение! Иначе вы приведете в свои дома, в свои спальни и советы не своих родных, а зомбированных фанатиков, готовых по первому слову Инолы взорвать вашу жизнь изнутри, предать вас, уничтожить ваше богатство во имя их «чистоты»!

Мои слова повисли в воздухе, и наступила та самая, звенящая тишина, которую я и ожидал. Но длилась она лишь мгновение. Потом тишину разорвали они.

— Лжец! Предатель! — взвизгнула баронесса, ее лицо исказилось чистейшей, непритворной ненавистью. Она вытянула в мою сторону тонкую, дрожащую руку. — Ты вел нас к свету, а теперь отрекаешься! Ты служишь Скверне! Ты осквернил саму Истину!

— Он продался им! — закричал молодой граф, рванувшись вперед сквозь толпу. Его пальцы согнулись в когти, он пытался сконцентрировать ману для удара, но его силы были слишком истощены, а тело слабым после дней скудного пайка. Из его ладоней вырвался лишь жалкий, шипящий сноп искр, прежде чем двое легионеров в синих мундирах грубо схватили его за руки, скручивая за спину.

— Доктрина… он предал Доктрину! — голос полковника гремел, полный не праведной веры, а слепой, животной ярости.

Он был сильнее, опытнее. Ему почти удалось вырваться, создав вокруг силовой импульс, который отбросил одного из Артефакторов. Но против десятка навалившихся рук и он был бессилен. Его прижали к грубому деревянному полу, а его крики тонули в общем хаосе.

Мои вчерашние последователи, эти идеальные, послушные солдаты Веры, теперь с пеной у рта и безумием в глазах пытались добраться до меня, плюясь отрывками проповедей и обвинениями в предательстве.

Именно это зрелище — аристократов и военных, сходящих с ума с криками о чистоте, — и стало самым веским доказательством для всех собравшихся.

Лица офицеров, сначала выражавшие сомнение и нерешительность, теперь стали жесткими и холодно-решительными. Приказ прозвучал сам собой, вырвавшись из глотки одного из капитанов:

— Обездвижить их! Всех! Наручники! Немедленно, пока не покалечили друг друга!

Солдаты действовали быстро, слаженно и без лишних церемоний. Они валили моих бывших соратников на грубые деревянные нары, с силой заламывая им руки за спину.

Знакомый, леденящий холод металла снова смыкался на их запястьях. Только на этот раз — не как оковы пленника, а как смирительная рубашка для безумца, необходимая мера, чтобы они не навредили ни себе, ни окружающим.

Ко мне подошли двое легионеров с такими же блестящими наручниками в руках. Я видел мгновенное колебание в их глазах — я был тем, кто рассказал о проблеме, так что как будто бы меня вязать не было смысла, но я же был и одним из заложников, и мое имя не было застраховано от общих подозрений, особенно после этой вспышки коллективного безумия.

Я встретил их взгляд и спокойно, без вызова, протянул руки вперед, ладонями вверх, демонстрируя полную готовность подчиниться.

— Я понимаю. Делайте, что должны. Порядок есть порядок.

Сейчас важнее всего было выглядеть лояльным, адекватным и понимающим ситуацию. Я знал, что как только первоначальная суматоха уляжется и ситуация прояснится, меня первого и отпустят.