Страх перед внезапным, анонимным доносом от соседа стал куда более эффективным, чем страх перед моим персональным вниманием. Чтобы украсть, нужно было быть уверенным не только в собственной ловкости и умении прятать, но и в абсолютном, железном молчании всех, кто мог тебя видеть, слышать, подозревать.

А таких людей, готовых хранить секрет просто из солидарности, становилось все меньше.

К концу нашей двухнедельной смены с Фальготом, когда пришло время сдавать дела, я смотрел на цифры и не мог нарадоваться. Добыча выросла почти на двадцать два процента по сравнению с прошлым месяцем, а ведь я отвечал только за половину рудника. В лазарете было на тридцать процентов меньше новых жертв несчастных случаев. А количество драк снизилось аж на тридцать пять процентов.

Дакен вызвал меня к себе для итогового разговора перед сменой дежурства. Он долго молчал, перелистывая пергаментные листы, сверяя столбцы цифр, проводя толстым пальцем по итоговым строкам. Потом он отложил отчеты в стороны, сложил руки перед собой и уставился на меня. В его глазах уже не было того открытого, почти личного недовольства. Был тяжелый, неохотный, чисто деловой расчет.

— Система доносов, — произнес он наконец, растягивая слова. Его голос был лишен привычной грубости, почти задумчив. — Грязно. Подло. И цифры, черт их побери, не врут. Это эффективнее.

Он помолчал, как бы внутренне смиряясь с этим фактом.

— Ладно. Хватит игр в испытательный срок. Со следующего твоего дежурства будешь получать стандартные для смотрителя пять процентов от чистой прибыли. Как и все остальные. Но запомни и вбей это себе в башку, Масс. Эта система — твое детище. Ты её придумал, ты её запустил. Если она даст сбой, если добыча хоть на процент упадет без внешних причин, или случится крупный скандал, побег, бунт — отвечать будешь ты. Лично.

— Ясно, — ответил я ровно.

###

Последние дни моего первого полноценного дежурства в драгоценном руднике я провел, не сводя глаз с шахтеров. Система, которую я запустил, работала, но у нее начали появляться побочные эффекты.

Раньше шахтеры держались особняком, каждый в своем страхе. Теперь они сбивались в постоянные, небольшие группки по три-четыре человека. Они не просто работали рядом — они составляли полноценные рабочие команды. Такое было и раньше, но теперь эти команды не расходились даже после окончания рабочих смен.

В столовой они занимали один стол, они менялись койками, чтобы спать рядом с товарищами, некоторые даже в туалет ходили вместе. Но главное открылось мне через мой слух.

— Клянусь, что не раскрою тайны братьев.

— Клянусь, что буду молчать, даже если меня запытают до смерти!

— Клянусь!

Это была новая для меня, выходца из малых стран, штука, хотя я уже успел узнать, что это такое. Артефакторы, даже уровня Истории, могли особым образом связать себя словом, подкрепленным крупицей их маны. Что-то вроде того артефакта, клятву на котором я давал в Коалиции, но без этого самого артефакта.

Вот только артефакт для таких клятв использовали оне просто так. Он выступал в роли стабилизатора и систематизатора маны, без которых дача клятвы была чревата крайне негативными последствиями. Не нарушение клятвы, а именно ее дача.

Фактически добровольно к этому в принципе никто и никогда не прибегал, на энергетическом уровне это было все равно что подсадить себе в тело очаг раковой опухоли. Побочные эффекты дачи такой клятвы были невероятно жестоки и в долгосрочной перспективе, даже без нарушения клятвы, могли буквально привести к смерти.

Чем выше был ранг, тем легче переносились эти побочные эффекты. Эпосы, насколько я понимал, уже вообще не испытывали ничего подобного и могли приносить клятвы на своей мане и без специального артефакта в любых количествах.

Но эти шахтеры были Историями, максимум Сказаниями. Им очень повезет, если лет через десять-двадцать их мана останется в том же состоянии и не сформирует каких-нибудь застоев в теле, приводящих к болям, атрофиям или некрозам.

К их счастью, рабочие смены шахтеров в драгоценном руднике длились по году. После этого года клятва стала бы для них бесполезной и ее им наверняка позволили бы отозвать, что значительно уменьшало шансы на неудачные исходы. Но все равно, это было далеко не то, чем человек станет заниматься от хорошей жизни.

Клятвы они давали, несмотря ни на что, очевидно, потому что полностью подорванное моими новыми правилами доверие между рабочими было для них важнее рисков. Они инстинктивно пытались выстроить оборону, сделать так, чтобы внутри маленькой стаи страх перед предательством исчез.

Я встал перед дилеммой. Стоило ли пресекать такое? Вообще, мне бы не хотелось. Я и так сильно усложнил этим людям жизнь в своем стремлении угодить начальству и поскорее получить повышение, и делать все еще хуже было бы совсем уж по-свински.

С другой стороны, подобные железобетонные союзы, скрепленные клятвами, могли перерасти в нечто, угрожающее системе рудника, где во главу угла ставились темпы добычи инеистого золота. Формирование полноценного профсоюза — это определенно не то, чтоДакен хотел бы видеть в своей вотчине.

Да и как это пресекать? Любое еще большее силовое воздействие могло сплотить остальных, превратить нарушителей в мучеников. Моя конструкция была новой, ее шестеренки только притирались. Грубое вмешательство могло все развалить.

Но и игнорировать процесс было нельзя. Эти стихийные «профсоюзы отчаяния» могли стать зародышем чего-то более опасного — организованного сговора, тихого саботажа, а в перспективе и вспышки немотивированного бунта.

Однако времени на тонкую, ювелирную коррекцию у меня уже не оставалось. Дежурство подходило к концу. Через день должен был прибыть Зурган, чтобы принять смену.

Любой резкий шаг сейчас, на самом финише, был бы воспринят Дакеном не как стратегический ход, а как паника, как неспособность контролировать созданный мной же механизм. Это подорвало бы мой авторитет.

Так что я принял решение отступить. Разберусь с этим уже в следующую свою смену.

###

Месяц в главном руднике прошел, как и предыдущий, за вербовкой, в которой я изрядно поднаторел, так что показатель в двадцать человек сумел увеличить до двадцати семи, а также за практикой мировой ауры.

Концентрация мировой ауры в моей мана-сети медленно, с невероятным трудом, но ползла вверх, приближаясь к двум сотым процента. К сожалению, зависимость мощи маны от количества мировой ауры в ней была не линейной, так что прирост силы был не слишком значительным.

В любом случае, меня сейчас мировая аура интересовала не в первую очередь, хотя я и посвящал ей все свободное время. Куда больше меня интересовало положение дел на драгоценном руднике.

И когда я снова заступил на вахту, сменив Зургана, почти сразу ощутил в атмосфере рудника новые ноты.

Шахтеры по-прежнему сбивались в группки, но эти группки обрели жесткие границы. У каждой появилось ядро — один, реже два Артефактора, чьи спины были чуть прямее, взгляд чуть увереннее. Это были лидеры, выделившиеся не рангом, а надежностью, отчаянием или остатками воли.

В драгоценном руднике не существовало распределения рабочих по штрекам, они решали, кто где будет работать, сами (драки в самом руднике были запрещены, но во время отбоя в жилых зонах рабочие могли творить что угодно, лишь бы не калечили друг друга и тем более не убивали).И теперь борьба за лучшие штреки велась уже не между отдельными рабочими, а между целыми группами.

Самые большие группы занимали целые секторы из нескольких штреков, словно маленькие феодальные владения. Они летали сплоченным клином, отдыхали тесным кругом. И между разными группами с каждым часом накапливалась все бо́льшая и все более открытая и явная вражда.

Я потратил первые сорок восемь часов, просто наблюдая и слушая, сводя воедино разрозненные картинки. То, что я услышал, лишь подтвердило мои опасения.

Группы превратились в уродливые, карликовые подобия профсоюзов. Их власть была обращена не вовне — они не могли требовать у смотрителей повышения платы или улучшения условий.