С непринужденностью тягловой лошади, которую завели в дом, а та решила опорожниться, наше гнетущее молчание нарушил жиртрест. Он вернулся из баньки с широко выпученными глазами, словно мы здесь предавались каким-то особо извращенным занятиям. Не знаю, кефиром окрошку заливали или собирались есть копченую жирную скумбрию с гречкой.

— Ты чего ж наделал, хозяин? — схватился за голову жиртрест.

Будто услышав это, Саня наконец крутанул головой в одну сторону, потом в другую и медленно поднялся. Точнее попытался, потому мне пришлось ему помочь.

— Здрав буде, домовой, — сказал Егерь. — Конечно, не по канону наше знакомство произошло. Сначала в дом пустил, а теперь имя спрашиваю, но чего ж теперь делать. Меня звать Миша, кличут Егерем.

— Викентий, — негромко отозвался домовой. — Но для друзей Саня.

Егерь недоуменно поглядел на меня, но я отмахнулся.

— Слишком долго объяснять.

— Не знаю, надолго ли ты у меня, но пока тебе надо сил набраться, — продолжил Егерь. — Не взыщи, живем скромно. Из хозяйства: я, жиртрест да коза.

Саня перевел взгляд на Витю, но нечистью с серьезной стадией ожирения не заинтересовался. Лишь повелительно убрал мою руку и так и остался сидеть.

— Хозяин, хозяин… — сокрушался жиртрест, только теперь потише.

— Я смотрю, нос ты больше не морщишь, так? — спросил Михаил. — Или этот домовой уже не так смердит, а?

Жиртрест ничего не ответил, только было видно, что ему категорически не нравятся вот эти нововведения.

— Спасибо, Миша.

— Сочтемся, — то ли с ехидцей, то ли с угрозой ответил Егерь. — Пойдем теперь до твоей грифонихи дойдем, раз дел больше нет. Вот только тебе вряд ли понравится.

— А этого… — указал я на жиртреста, — привязывать не будешь? Вдруг козу сожрет?

— Говорю же, он ел недавно. К тому же, теперь она под защитой домового. Даже интересно, что будет, если Витя хулиганить начнет.

— Саня же слабый, — хотел поспорить я.

— Вот мы и посмотрим.

Складывалось ощущение, что Егерю эти изменения в жизни доставляют даже определенное удовольствие. Пусть чуть и странное. Я испытывал примерно такое же, когда у Гриши обламывалась очередная пьянка.

Однако ослушаться хозяина дома никто и не собирался. Мне действительно нужно было скорее добраться до Куси, чтобы забрать ее отсюда. Вот только куда? В Выборг нельзя, я там обложен со всех сторон. На Скуггу? Эх, не хотелось бы ссориться с Анфаларом, точнее уж с его серым кардиналом — Аленой. В Правь? Так чуры вроде говорили, что им нужна не просто грифониха, а химера с яйцом. Кстати, вот в этом и заключен самый главный вопрос.

Я даже догнал Егеря, который взял Юнию под руку и теперь с интересом болтал с ней. Казалось бы, какие у них вообще могут быть общие темы? Как быстрее и легче убивать рубежников? Однако, видимо, эти самые темы нашлись. Я краем уха слышал что-то про виверн и лилипутов с гор. И что самое раздражающее, Юния еще периодически смеялась. Хотя как по мне, Миша не говорил ничего веселого. Видимо, новые рубцы отрицательно влияют на развитие чувства юмора.

Короче, я вмешался в их разговор без всякого зазрения совести. Все равно просто языком мелют, а у меня действительно важный вопрос.

— Миша, а что у Куси там с этими… Ну, с ухажерами? Как это сказать, в общем, все получилось или?..

— Это самый интересный вопрос, — усмехнулся Егерь. — Если коротко, то или. Но сейчас сам все увидишь.

И, решив, что на этом наш диалог закончен, вернулся к болтовне к лихо. Будто это был какой-то маловажный нюанс. Мне вот вся эта история с ухажерами вообще не очень нравилась. В голове, несмотря на ту же аргументацию чуров, все еще сидело, что Куся — моя крохотная грифониха, а тут вдруг ухажеры. Да, пусть она сейчас в размерах, как почти два меня, да весит, как все мы вместе взятые. Вот только образ-то никуда из головы не выбросишь.

С этим невеселым настроением, которое еще больше ухудшал ржач парочки впереди, мы добрались… если честно, то никуда мы не добрались. Перед нами расстилался все тот же лес: голые стыдливые деревья, покрытые тонкой вуалью росы желтые листья, осиротевший муравейник возле внушительной березы, неуместно яркие ягоды брусники, которые еще не все успели объесть звери. Если бы не условия, в коих пришлось оказаться, можно было бы заметить, что у осени в тверских лесах есть свое определенное очарование.

Однако именно в этот момент Егерь весь напрягся, превратившись из добродушного дядьки в комок напряженных мышц. Сначала обернулся к нам, прижав палец к губам (ага, а то я бы не догадался по его поведению), а затем махнул рукой и медленно стал красться вперед, обходя кустарники стороной и углубляясь в чащу. А что делать — мы последовали за ним.

Причем, именно я себя чувствовал наиболее неуместно. Юнии-то что, она ведь до этого шла вместе с нами исключительно из-за хорошего воспитания (правда, учитывая ее прошлое, уместнее будет сказать, что манер она набралась как раз от меня), потому что могла переместиться в любое место, куда только хотела. Миша тоже шел как заправский лесник. Блин, чего удивляться, у него и прозвище соответствующее. А вот я… Ну что сказать, слона занесло в посудную лавку, а там он еще и запаниковал.

Мое колоссальное «везение» отрабатывало на двести процентов. Если под ногу попадала ветка, она обязательно оказывалась сухой и громко хрустела. Месиво из начавших перегнивать листьев именно подо мной издавало какие-то инфернально-чавкающие звуки. Что там — я даже умудрился как-то пнуть небольшой камень, который заскакал по чаще.

После каждой небольшой неудачи (точнее обозначения меня во владениях Оковецкого лешего) Егерь оборачивался, прижимал палец к губам и замирал. Он ничего не говорил, но смотрел таким укоризненным взглядом, что мне хотелось сквозь землю провалиться. Если бы он еще добавил: «Ну что же ты, Мотюнюшка» — так один в один моя бабушка.

Однако, как известно, все плохое когда-нибудь заканчивается. Ровно, как и все хорошее, тут важно отталкиваться от того — пессимист вы или оптимист. Поэтому и испытание Егеря взглядом Медузы Горгоны с Алиэкспресс, после которого я не каменел, тоже прекращались. И мы продолжали путь. Пока наконец не дошли.

Миша поманил меня к себе, а когда я (с невероятной осторожностью) приблизился, он указал вперед. Если совсем придираться к словам, то скорее вниз. Потому что оказалось, что мы находились на огромном камне, под которым раскинулась лесная прогалина, неровно поросшая травой и кустарниками. Чуть подальше, тоже на возвышенности, расстилался лес. Однако именно здесь деревьев не было, потому возникало ощущение, что мы находимся у самой кромки какого-то лесного шрама. И именно там и разворачивалось основное действо.

Первое, что мне бросилось в глаза, — белоснежное оперение моей родной грифонихи. Куся, по моему мнению, ничуть не изменилась. Да и что тут — прошло-то всего ничего, меньше недели. Единственное, во взгляде появилось нечто непонятное. Нет, не надменность, скорее точное осознание собственной значимости. А как еще, когда за тебя бьются целых три грифона.

Ладно, в данный момент они скорее передыхали между гладиаторскими боями. Два самых больших (один вообще громадный, размерами в два раза превышающими Кусю) — полностью серый и серый с вороненым клювом, громко клекотали друг на друга, изредка расправляя могучие крылья, застилая собой все пространство вокруг. Последний, самый незначительный из своих собратьев, стоял в стороне, не привлекая к себе внимания. Он проигрывал не только в размерах, но и в цвете — перья какого-то странного отлива, цвета грязной охры.

— Дела, да? — почему-то радостно спросил у меня Егерь. — Третий день уже тут собираются. Гарцуют, красуются, иногда дерутся, но недолго. Иными словами, показывают себя, чтобы она выбрала.

— А Куся что?

— Не спешит, размышляет. Я читал, что у грифонов с этим все сложно, пара на всю жизнь. Выходит, она девочка умная, не торопится.

У меня от этого комплимента в душе родилось странное чувство. С одной стороны, стало приятно, словно это я сам внушил Кусе мысли о целомудрии долгими осенними вечерами. С другой, возникло ощущение досады — там миры трещат по швам, а она тут гарем устроила.