Следом, будто только того и дожидались, стали уходить другие рубежники. Они падали, лишаясь своей личности, своей сущности, потеряв всякую надежду увидеть светлое будущее, лишенное эмоций, где всем живым не будет места. Сейчас здесь, в одном из тверских лесов, не было места лишь им.

Один, второй, третий, пятый, десятый. Царь царей смотрел на опустошенные тела без досады и сожаления — их он просто не умел испытывать. В сознании первожреца разве что возникло сомнение. Хватит ли его последователей здесь, чтобы наполнить этот, как оказалось, бездонный сосуд? Да, изменения, которые происходили с останками исполина, действительно были видны невооруженным взглядом — плотно встали на свои места сочленения, образовывались новые суставы там, где это требовалось. На их глазах сформировался новый скелет.

Хотя царь царей не сводил взгляда с последователей, которые один за другим опустошались. Он даже стал вести обратный отсчет тех, кто еще стоял на ногах и питал дракона.

Четырнадцать… Череп, шипастый позвоночник и кости стали обтягиваться тонкой, но твердой и эластичной оболочкой. Такой черной, что сам антрацит казался разбавленным углем на ее фоне.

Двенадцать… В какой-то момент первожрец понял, что не сможет сделать все как прежде. Потому бронированную чешую заменил на плотные кожаные перепонки, как у летучих мышей.

Одиннадцать… На длинные острые когти тоже не хватило сил. Достаточно того, что удалось сформировать четырехпалые лапы. Задние получились чуть больше, а вот передние вышли совсем плохими. Однако переделывать не было ни сил, ни времени.

Девять… на конце хвоста появилось два расходящихся в разные стороны ядовитых шипа.

Восемь… Пустые глазницы, прежде чернеющие пустотой и забитые землей, ярко вспыхнули темно-изумрудным, неживым пламенем. Царь царей напрягся, чувствуя, как вкладывает уже и собственные силы. Теперь все оставшиеся рубежники работали как один.

Семь… Не выдержал тот, кого прежде называли Алексей Светлячок.

Шесть… Перестал существовать громадный Михаил с незамысловатым прозвищем Великан.

Пять… Забился в легкой судороге, словно все осознав и не желая отдавать свой промысел без остатка, Велемир Колоносец.

Четыре… Царь царей не обратил внимания на уход очередного последователя, потому что дракон наконец тяжело встал на лапы и открыл громадную пасть. Волна ужаса разошлась от него, заставляя не только первожреца, но и тех несчастных четверых, кто остался стоять на коленях, удовлетворенно для себя отметить — удалось. Смогли!

Вот только до настоящего облегчения было еще далеко. Царь царей поглядел на великое творение рук своих, которое другие существа обязательно бы назвали уродливым. Кожистая безволосая оболочка обтягивала костистое тело, массивный череп с длинной пастью (единственное, что первожрец оставил без изменений) пытался придавить создание к земле, собранный из одних сочленений хвост нервно подрагивал, будто не понимая, как ему двигаться. Никакого баланса — лишь усилие хиста и промысла.

Но он… нет, не жил — существовал, и существовал вполне явственно, как то и задумывал Царь царей. В нем текла сила всех упокоенных неживых и промысел самого первожреца. Пусть конструкция и была собрана неидеально, однако все настоящие правители, включая и Царя царей, знали: стремление к идеалу — главный враг любого созидателя. Пусть даже этот дракон, который, впрочем, больше походил на изломанную летучую мышь с прилепленной уродливой мордой, просуществует не больше недели. Главное, чтобы он смог выполнить свое предназначение.

— Кричи! — приказал первожрец взглядом, не издав ни слова.

И дракон раскрыл пасть. Пахнуло настолько мощной и разрушительной силой, что дрогнул даже Царь царей. Вот только могущество, исходившее от поднятого существа, было родное, потому не нанесло первожрецу и остальным неживым ущерба. Оно походило на горячий зной степи летом, когда ты знаешь, что он не принесет тебе вреда.

Зато живым досталось. Царь царей чувствовал, как в ужасе обращаются вспять звери и нечисть, убегая прочь без всякого разбора. Не понимая даже, что послужило тому причиной. Великий инстинкт самосохранения брал верх над разумом.

— Сильнее!

Живые изумруды вспыхнули ярче, а громадная пасть раззявилась, обнажая костяное нутро. Россыпью кривых галок на протяжении многих километров взметнулись в небо птицы, чтобы улететь. Улететь навсегда и не вернуться, храня в своем сердце воспоминание о страшном отпечатке произошедшего.

— Сильнее! — закричал вслух сам Царь царей, будто придавая приказу дополнительный импульс.

И дракон расстарался на славу. Первожрец чувствовал, как жизнь навсегда уходит из этих мест. Увядают и без того приготовившиеся к зиме растения, которые больше никогда не увидят солнца. Чувствовал, как умирают ближайшие создания, даже не в силах осознать, что послужило тому причиной. Ощутил, что великий крик докатился до поселения людей, заставляя тех хвататься за сердце и падать в обморок.

Прежде Царь царей хотел действовать тихо, незаметно, однако понял, что подобными методами ничего не добиться. Потому теперь он удовлетворенно отмечал, что стал настоящим апокалипсисом. Да, не для всей планеты, лишь для места, где они сейчас находились. Но разве не это было нужно?

С каждым криком дракон лишался своей силы, которую впитывал в себя из послушников с таким трудом. Однако Царь царей принимал это. Они должны привлечь внимание. Того, кто захочет прекратить это. Того, кто в обмен сможет предложить им желаемое. Так и случилось.

Нечисть, решившая скрыться, как только они вошли в ее владения, выползла к ним спустя какое-то время. Когда Царь царей хотел заставить дракона крикнуть в четвертый раз. Походил он на обрубленное трухлявое дерево — толстый, со странными наростами на лице, напоминающими россыпь грибов, да еще припадал на одну ногу, которая казалось и вовсе не ногой, а молодым деревом.

Царь царей равнодушно смотрел на лешего, с досадой отмечая, что он сильный. Намного сильнее каждого из его рубежников прежде, а теперь и подавно. Жалко только, что не прикасался к Осколкам, так что его промысел для дел первожреца бесполезен.

— Молю, прекрати! — бухнулся леший на единственное, похожее на человеческое, колено. Ногу-дерево он согнуть не смог.

— Знаешь, кто я? — спросил первожрец.

— Нечто плохое. Я сроду не чувствовал ничего темнее.

— Что является плохим для тебя, может быть настоящим благом для других, — заметил Царь царей. — Но ты почувствовал мою мощь?

— Почувствовал, батюшка, только не губи!

— Хорошо. Я Царь царей!

Если бы у первожреца было хоть какое-то честолюбие, он бы сейчас упивался тем, как изменился взгляд лешего. Тот и прежде был перепуган, а теперь, казалось, оцепенел от ужаса. Царь царей лишь отметил, что это благоприятная для него реакция.

— Если я пожелаю, то никого из живых в твоих владениях не останется. А после умрешь и ты сам. Понимаешь?

Леший закивал не сразу, пришлось даже хлопнуть в ладоши, чтобы привести его в чувство. Нечисть задрожала, то ли действительно от осознания своей ничтожности, то ли только сейчас полностью понимая, насколько все серьезно.

— Мне нужна химера, готовая дать жизнь. В ваших землях таких тварей называют грифонами.

— Грифониха? — встрепенулся леший. Да так проворно закивал, что, казалось, еще чуть-чуть и его странная голова, больше походившая на оживший пень, отлетит в сторону. — Есть, батюшка, есть. Как раз недавно появилась во владениях Оковецкого лешака. Он в Тверских землях самый сильный, у него и владений побольше…

Наверное, нечисти казалось, что чем больше она расскажет, тем милостивее к ней будет собеседник. Поэтому леший и зачастил так, что Царю царей пришлось поднять руку, останавливая этот поток сознания.

— В какую сторону идти? — только и спросил первожрец нежизни.

И леший рассказал. Царь царей прекрасно понимал логику нечисти. Да, у этих странных существ есть определенное понятие братства, если угодно — цеховой солидарности (эту забавную фразу первожрец узнал из сознания одного из новых последователей). Но своя рубашка всегда ближе к телу. Когда заходит речь о собственной жизни, все одинаковы. Вот и леший не стал исключением.