Но до этого еще целый год. Рё выйдет из подполья, чтобы занять свое место в якудза, когда ему исполнится двадцать пять, а когда ему исполнится тридцать, он, вероятно, займет место отца.

Когда доктор Хагита заканчивает осмотр и отходит от меня, я присаживаюсь и поправляю свою объемную толстовку. Почти вся моя одежда, за исключением костюмов, мне велика. А еще мне приходится носить обувь со скрытыми подкладками и утолщенными стельками, чтобы казаться выше.

— Уплотненная рубашка и бандаж для груди по-прежнему хорошо сидят? — спрашивает доктор Хагита.

Не глядя на него, я киваю и соскальзываю с медицинского стола. Уплотненная рубашка добавляет моему торсу объем, а бандаж на груди делает грудь такой плоской, что иногда бывает даже больно дышать. И этот комплект я вынуждена носить под всей своей одеждой.

Ожидая, пока Масаки закончит разговоривать с доктором Хагитой, я натягиваю капюшон на голову, чтобы скрыть лицо, которое уже начинает опухать.

Когда Масаки направляется к двери, я выхожу вслед за ним. Сё и Кэнтаро, два охранника, которые всегда и везде сопровождают нас, ждут в коридоре, и мы, не теряя времени, покидаем здание.

Как только мы ступаем на тротуар, из машины выходит женщина. На ней бледно-розовое платье, ткань которого развевается вокруг ее ног. На ее лице безупречный макияж, и я чувствую знакомый укол тоски и обиды.

Когда-то я была такой же красивой, как она. Рё всегда шутил, что, когда я подрасту, ему придется избивать всех мальчишек, чтобы они держались от меня подальше.

Вместо этого я стала мальчиком и училась на дому, поэтому у меня никогда не было друзей. Я свободно говорю на пяти языках и так хорошо училась, что могла бы получить высшее образование. Но мне не разрешили поступить в университет.

Сейчас моя задача – выдавать себя за брата, а когда он займет свое законное место, я выйду замуж за мужчину, которого выберет мой отец. Моя жизнь никогда не будет принадлежать мне.

Женщина с любопытством смотрит на меня, когда я подхожу к Кэнтаро, который открывает заднюю дверь роскошной Toyota Century.

Забираясь внутрь, я бросаю взгляд на женщину и вижу, что она смотрит на меня через плечо, но когда Кэнтаро одаривает ее волчьей ухмылкой, она быстро отводит взгляд.

Ей, наверное, интересно, кто я такая. Я часто сталкиваюсь со светскими львицами, когда выхожу куда-то, но, к счастью, мне никогда не приходится притворяться, что я с кем-то встречаюсь.

Я никогда не ходила на свидания и не была влюблена, поэтому я перестала предаваться глупым мечтам. Как только Рё выйдет из подполья, меня отдадут высокопоставленному чиновнику.

Мой взгляд останавливается на Масаки, который садится рядом со мной, в то время как охранники занимаю места спереди.

Масаки женат, так что я, по крайней мере, знаю, что меня ему не отдадут. Кэнтаро и Сё – всего лишь охранники, поэтому никто из них меня тоже не получит, что тоже хорошо, потому что они – вспыльчивые идиоты.

С другими членами якудза я не знакома, так как не посещаю собрания и не общаюсь с ними. Я даже не знаю, где живет отец, и вижу его только раз в два месяца.

По дороге домой я смотрю на свои руки, а в голове роятся бесполезные мысли.

Когда мы въезжаем на подъездную дорожку, я вздыхаю и, как только машина останавливается, открываю дверь и выхожу.

Сё и Кэнтаро всегда обыскивают весь дом, а затем устраиваются в моей гостиной. К счастью, в моей спальне есть телевизор, так что мне не приходится общаться с охранниками.

— Отдохни на этой неделе, — приказывает Масаки резким тоном. — Когда отек спадет, ты будешь занята, и у тебя не будет свободного времени.

Для меня это не новость.

Не отвечая, я иду в спальню и запираю за собой дверь. Я снимаю толстовку, но вот с уплотненной рубашкой и бандажом приходится повозиться. Как только эластичная ткань покидает мое тело, я облегченно вздыхаю. Наконец-то я могу глубоко вздохнуть. Кожа и грудь приятно покалывают от того, что больше их ничего не сдавливает.

Я встаю перед зеркалом в полный рост и рассматриваю отеки и следы от инъекций по всему лицу и шее. Я даже не помню, как выглядела до инъекций. Помню только, что у меня были длинные волосы, доходившие до ягодиц, а не короткая стрижка, как сейчас.

Так ли сейчас выглядит Рё?

Однажды я спросила отца, похожа ли я на Рё со всеми этими инъекциями, но он мне не ответил.

Иногда я так сильно скучаю по брату, что стою перед зеркалом и разговариваю со своим отражением, представляя, что это он.

Мой взгляд скользит по груди и шрамам на боку, оставшимся после двух ножевых ранений, полученных два года назад во время покушения.

Я с тоской делаю глубокий вдох и отворачиваюсь от зеркала, а затем окидываю взглядом спальню, где провожу большую часть своего времени. Здесь есть только шкаф, кровать, телевизор, прикрепленный к стене, и стол у окна, за которым я могу сидеть и есть.

У меня даже нет здесь личных вещей, и я не могу назвать эту комнату своей.

Подойдя к шкафу, я открываю его и встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней полки. Мои пальцы нащупывают спрятанную там коробку, и, осторожно взяв ее, я достаю ее и несу к кровати. Положив ее на кремовое покрывало, я снимаю крышку.

Игнорируя письма, которые я годами писала Рё, но так и не успела ему передать, я беру два обломка бамбуковой палки, которую Рё использовал в качестве меча.

Когда солдат притащил меня домой, отец так разозлился, что выхватил у меня из рук палку и бил меня ею до тех пор, пока она не сломалась пополам.

Глядя на свою единственную драгоценную вещь, я снова вспоминаю тот день, когда у меня забрали Рё. Наша мать умерла вскоре после моего рождения, поэтому я не помню, как потеряла ее.

Но потеря Рё была настолько глубокой и невообразимой, что будет преследовать меня всю жизнь. Такая боль оставляет след в душе.

Я осторожно провожу пальцами по высохшим кусочкам бамбука, а затем кладу их обратно в коробку и возвращаю ее на верхнюю полку.

Сняв футболку с вешалки, я надеваю ее и ложусь на кровать. Я поворачиваюсь на бок и смотрю в окно на дерево гинкго², растущее рядом с домом. Листья уже начинают менять цвет с зеленого на желтый.

Тяжесть, наполнившая мою грудь с того дня, как меня разлучили с братом, нарастает, пока слезы не наворачиваются на глаза.

Я ощущаю себя тенью, скользящей по этой жизни.

Тенью Рё.

Я больше никогда не буду Юки. Она умерла от первой инъекции, когда ей было одиннадцать.

Аугусто

Дядя Дамиано, бывший Capo dei Capi, поднимает бокал с шампанским, одаривая свою младшую дочь Джианну любящей улыбкой.

— Поверить не могу, что ты уже такая взрослая, — говорит он немного хриплым от волнения голосом. — Но это так, и сегодня ты решила выйти замуж за Риккардо. Слава Богу. Я знаю, что с ним ты будешь в безопасности. — Дядя Дамиано смотрит на моего младшего брата. — Я горжусь тем, что могу называть тебя своим сыном.

Риккардо улыбается своему тестю.

— Спасибо, папа.

Некоторые из нас посмеиваются. Несмотря на то, что дядя Дамиано больше не является главой пяти семей, он по-прежнему остается одним из самых страшных людей в мире.

— Не испытывай судьбу, — ворчит на него дядя Дамиано. Он поднимает бокал чуть выше. — За Фалько и Витале, связанных узами брака. — Затем он смотрит на папу. — Франко, пусть наши семьи становятся все сильнее и крепче.

— Твои слова да Богу в уши, — отвечает папа, прежде чем сделать глоток шампанского.

Когда дядя Дамиано садится, Кристиано встает. Как нынешний Capo dei Capi, настала его очередь произнести речь.

— В тот день, когда Риккардо вошел в мой кабинет, чтобы попросить руки Джианны, я почувствовал огромное счастье. Я не смог бы выбрать лучшего мужа для своей младшей сестры.

— Хватит уже считать меня ребенком, — бормочет Джианна.

Кристиано пронзает ее суровым взглядом.