Хромала, конечно, но ходила даже без трости, просто в удобной обуви. Купила себе зимние кроссовки на нескользкой подошве.

В коридоре меня встретил муж.

Артём выглядел неважно: похудел, начал отращивать бороду. Подозреваю, что не для красоты, а просто лень было бриться.

На висках проступала седина. Стрижка давно потеряла форму, но муж почему-то не спешил к мастеру. А раньше раз в две недели непременно ходил в салон.

Широкие от плавания плечи ушли вперёд и пригнулись к земле, уродуя всегда прямую осанку, которой гордился муж.

Похоже, на Артёма Сергеевича свалились нешуточные проблемы. Тело отразило тяжесть этого бремени.

Мятый пиджак, джинсы, несвежая рубашка…

Я подмечала детали, но злорадства не испытывала.

Мне было Раменского жаль. Счастливым он не выглядел. Наоборот, был растерян, расстроен, выбит из колеи.

Никакой самоуверенности, лоска, апломба, снобизма.

Тень от прежнего красавца-мужчины. Жалкая копия оригинала, пыльная и заброшенная.

На его безымянном пальце сверкало обручальное кольцо, а своё я сняла ещё в больнице.

— Привет! — тихо поприветствовал меня пока ещё супруг. — Как вы?

— Хорошо, — честно ответила.

— Ри, я не хочу разводиться.

Он смотрел на меня сверху умоляющим взглядом. Не помню, чтобы когда-то такое было.

— Артём, развод неизбежен. Я тебя больше не люблю и не хочу видеть. Прости.

Было стыдно за свои слова, но я говорила правду. То, что чувствовала в данный момент.

Ненависть и желание отомстить прошли. Наверное, я от природы незлой человек, поэтому не могу долго поддерживать в себе агрессию.

Просто верила, что жизнь сама всё расставит по своим местам. Каждому воздаст по его заслугам.

Раменский не удивился, но и сдаваться не хотел:

— Я не верю. Не верю, что не любишь… Просто прошло ещё мало времени.

Ри, ты не умеешь долго злиться на меня, не разговаривать, ненавидеть. Ты не такая.

«Боже, он всё ещё верит, что я его прощу?»

— Думай что хочешь, но мне больше нет до тебя дела.

Что ты решил с квартирой? Можем продать и поделить деньги на три части, мы с Машей возьмём ипотеку и купим себе что-нибудь, — меня больше интересовал вопрос раздела имущества.

— Да живите, я не претендую. У меня есть квартира матери, я обитаю там, — махнул рукой муж.

Хотелось спросить: «А что же не у любовницы?», но я сдержалась.

— Не буду благодарить. После того, что ты с нами сделал, это небольшая компенсация за причинённый моральный и физический ущерб, — холодно отметила.

Нас позвали в кабинет судьи.

— А ты изменилась, — обронил муж.

— Нет, Артём, это ты изменил меня своей изменой...

Артём

«Вышел из кабинета, лист вырвался из руки.

Он, кружась, опустился на чистый пол.

И душа младенца, покинув мирские тиски,

Отдала земле тело, вернувшись в небесный дом».

Как и пообещала чиновница, сына похоронили без моего участия. Я только заехал за документами, получил справку с номером могилы на кладбище.

Когда вышел из кабинета, выронил бумагу на пол. Буквы, написанные на листке, — вот всё, что осталось от моего сына…

Жаль, что всё так вышло.

А ещё место, где он похоронен. Надо хотя бы до выписки жены съездить на кладбище. Иначе как я объясню ей, что не знаю, где находится могила Саши.

Ира назвала сына Александром…

Кроме жалости я почувствовал огромное облегчение. Словно камень с души упал.

И в то же время страх, что жена узнает о моём обмане. Почувствует в очередной раз, что лгу. Спросит о подробностях, которых не могу знать. Пожалуй, из этой ситуации я не смогу выкрутиться…

Собрался с духом и на следующий день съездил на кладбище. Мороз стоял под тридцать. Трусливо подумал: «Если машина не заведётся, никуда не поеду».

Но она завелась, и я поколесил по скрипящим дорогам, включив обогрев на максимум, потому что трясло от холода.

А может, от страха?

Сторож проводил меня к маленькому, свежему, застывшему холмику земли.

Я спрятал руки в карманы, пытаясь согреться. Ни верков, ни цветов, ни прощальных слов.

Почему-то не подумал, что нужно привезти хотя бы гвоздики.

Если Ира увидит пустую могилу, это вызовет подозрения.

И я, как вор, стянул с соседней могилы корзину с искусственными цветами, торопливо свернув и спрятав в карман траурную ленту. Переложил несколько замёрзших роз.

— Прости, мужик, и спасибо, что поделился, — пробурчал, глядя на табличку с именем и фамилией.

Постоял над могилой своего ребёнка и подумал: «Наверное, у меня больше никогда не будет сына. Маша — это всё, что мне позволено иметь в этой жизни.

У меня есть дочь, я её люблю. Она — единственная и желанная.

Да, сейчас она меня ненавидит, но я сделаю всё, чтобы простила. Уверен, может, не сразу, но простит обязательно.

Доброта в ней от Иры, а упрямство — от меня.

Думаю, жена заинтересована в наших хороших отношениях с Машей. Не ради меня, ради дочери. Ира понимает, что другого отца у неё не будет.

И, кстати, каникулы заканчиваются, пора перебираться домой. Ребёнок вернётся, а меня нет. Какие выводы сделает?»

Посещение кладбища оставило гнетущее чувство. Пришло понимание, что жизнь может оборваться в любой момент. Болезни приходят неожиданно, и будет ли Рита поддерживать меня не в здравии, а в горе?

Очень сомневаюсь…

Эта прожигательница жизни на дух не переносит сирых и убогих. Для неё бедственное положение человека — показатель его лени и тупости.

Сидишь без денег? Сам виноват!

Заболел? Лечись, это твои проблемы!

Прожигательница жизни и потребительница — вот что я мог сказать о любовнице.

Но, красивая и умная — этого не отнять.

Пусть и с каменным сердцем…

В тот же день я сообщил Стоцкой, что возвращаюсь в свою квартиру.

Ожидаемо Ритка обрадовалась.

Прожив вместе эти дни, мы стали отдаляться друг от друга. Я чувствовал, что Стоцкая начинает мной тяготиться.

Праздники закончились, деньги — тоже.

Нужда заставила залезть в свою заначку, отложенную на отпуск.

Когда родители Ритки вернули нам мелкую, Маша насела на меня:

— Папочка, а где мои подарки? Мне бабушка с дедушкой подарили на Рождество Алису — умную колонку. Она теперь мне сказки читает, песенки поёт.

А что ты мне на Рождество подаришь?

Меня передёрнуло.

Честно говоря, я устал от того, как Ритка и её дочь методично обчищают мои карманы.

Если изначально я верил в искренность ребёнка, то теперь начал сомневаться. А не мамочка ли учит дочь «доить» очередного папулю?

Питание в ресторанах и кафе, доставка на дом, развлечения, подарки — моим тратам не было конца.

Я уже намекал Стоцкой, что сел на мель, но она пропустила мимо ушей эту информацию.

А потом…

А потом начала демонстративно открывать при мне холодильник, обводить полки грустным взглядом и вздыхать:

— У нас совсем нечего поесть…

Кефир, яйца, творог, сметана в её понимании не еда. Икра, креветки, авокадо, сыр с плесенью, дорогое вино и шампанское — вот что должно быть в ежедневном меню.

Когда я перебрался к Стоцкой, Маргарита Владимировна забыла дорогу в супермаркет. Она считала, что я должен обеспечивать её всем необходимым, баловать и развлекать.

После очередных горьких вздохов над «пустым» холодильником я не выдержал, оделся и отправился за продуктами.

Когда привёз из магазина сырое мясо, картошку, свеклу и намекнул, что неплохо бы сварить борщ, Стоцкая ТАК на меня посмотрела, будто я предложил ей что-то неприличное. Например, голой станцевать на обеденном столе джигу.

— Раменский, ты с ума сошёл? Где я, и где — борщ?

Приготовить, конечно, могу, но сомневаюсь, что ты это переваришь, — брезгливо посмотрела на кусок вырезки, выложенный на стол, и ушла в ванную.