Но Ри, как стойкий кораблик, всем бурям назло уходила под воду и снова показывалась на поверхности. Гребла изо всех сил, стараясь выплыть.

Надо было ей помочь, поплыть навстречу.

Но я боялся, что она обессилит, в панике начнёт хвататься за меня руками, и в итоге мы оба утонем.

Ира что-то мне кричала, но из-за шума ветра и воды я не мог разобрать. И, уже просыпаясь, понял, что это было за слово.

Жена кричала: «Трус…»

Звонок будильника избавил от неприятного сновидения. Приснится же такое... Мура какая-то…

Я быстро принял душ, выпил кофе и поехал в больницу. В четыре часа стоял рядом со справочным и просился пропустить меня к жене.

Девушка-администратор сказала, что Иру перевели из реанимации в палату, но в списках посетителей меня нет. Я начал настаивать: у жены операция и перелом ноги, выйти она не может, мне нужно помочь ей переодеться.

Медработница позвонила в ординаторскую, и через двадцать минут ко мне вышел всё тот же доктор, что оперировал Ирину.

— Надевайте бахилы, халат, шапочку и маску. Провожу вас к жене, — недовольно проворчал этот сноб.

Мне выдали всё, что требовалось, и я быстренько напялил на себя голубое облачение.

Врач взглядом показал, что надо следовать за ним.

Мы вышли в длинный коридор, поднялись на четвёртый этаж, попетляли по переходам. Один бы ни з ачто не нашёл нужное отделение. Пахло лекарствами, ультрафиолетом, антисептиком, больницей...

— Хотите увидеть своего сына? — повернулся ко мне врач и посмотрел с укором.

Я растерялся.

Хотел ли я увидеть своего ребёнка?

Конечно.

Но внутри появилось нехорошее предчувствие. Оно тихонько царапало грудь и словно шептало: "Не надо..."

Проигнорировал чуйку и попросил:

— Да, если можно, я бы хотел посмотреть на сына.

Врач развернулся в другую сторону и скомандовал:

— Идите за мной.

***

Реанимационное отделение новорожденных.

Это страшное место…

Если вы там побывали один раз, никогда уже не сотрёте из памяти жуткие картины.

Маленький комочек, утыканный трубками, иголками, с кислородной маской на лице лежал в стеклянном кувезе, окружённом медицинской аппаратурой.

Нет, он был не один в этом помещение.

Такие же бедолаги, родившиеся раньше срока или с серьёзной патологией, страдали рядом.

Эти младенцы не могли плакать. Они мяукали, едва слышно, как котята. У них просто не было сил на крик.

Я смотрел во все глаза на сеть капилляров, проступающую сквозь прозрачную кожу. Кукольное сморщенное личико. Крохотные сжатые кулачки и едва заметно поднимающуюся грудную клетку.

Взгляд словно магнитом приклеился к этой кошмарной картине.

Жуткое зрелище полуживого полуребёнка пронзило меня буквально насквозь острым чувством вины.

Копьё вошло под рёбра и вышло со стороны спины, оставив после себя чёрную дыру вселенского масштаба…

Дыхание сбилось. Я не решался сделать вдох, боясь отнять у сына так необходимый ему кислород.

Холодный пот заструился по спине, и мне на миг показалось, что это я там лежу, в этой стеклянной колбе — комочек боли и нечеловеческого страдания.

— Давайте уйдём отсюда… — малодушно попросил врача. — Не могу на это смотреть…

Доктор не сказал ни слова, развернулся и вышел из отделения.

Я снова брёл за врачом по коридорам, но мои мысли были всё ещё там — рядом с моим сыном.

Сознание раздвоилось: одна часть шествовала за хирургом, а вторая осталась у прозрачного стекла наблюдать за муками едва появившегося на свет младенца.

Подумал, что сойду с ума, если не смогу всё это развидеть или не скинуть с плеч тяжёлый груз.

И мозг начал подбрасывать варианты…

«Да, я виноват в том, что малыш сейчас страдает. Но и на Ире есть часть вины. Если бы она, беременная, не побежала за Машей, с нашим сыном было бы всё в порядке.

Ну, психанула дочка, решила характер показать. Не стоило идти у неё на поводу. Надо было думать о втором ребёнке, а не об этой упрямой кобыле…»

Конечно, я осознавал, что пытаюсь оправдать себя, переложить ответственность за случившееся на жену.

И не мог остановиться…

Если я начну обвинять во всех бедах мира себя, то просто сдохну!

«Не такая уж я сволочь, если разобраться.

Шестнадцать лет содержал жену и дочь, был хорошим отцом и примерным мужем. Дом — полная чаша. Летний отдых — за границей. Две машины, трёхкомнатная квартира в центре Москвы, погашенная ипотека.

Да, позволил себе немного развлечься. И что? Теперь меня за это надо убить?»

К палате жены я подошёл в полной уверенности, что вину за случившееся мы должны разделить пополам.

Как там в свадебной клятве говорится? «Вместе и в горе, и радости?»

Горе случилось, но мы его переживём.

Справимся.

Рука об руку пройдём через этот тяжёлый период.

Вот только оказалось, что Ира больше не готова держаться за мою руку.

И поддерживать меня тоже…

Ирина

Меня перевели в просторную, светлую двухместную палату. На соседней кровати лежала молоденькая девушка. Рядом в специальной высокой люльке на колёсах сопел её малыш.

Мы поздоровались, медсестра помогла аккуратно перебраться на кровать. Сказала, что мне принесут костыли. Одной рукой я придерживала живот, и каждое движение отдавалось в нём болью. Нога, конечно, тоже болела…

Я всё ещё пребывала в шоке после посещения реанимации новорожденных. Перед глазами стоял мой мальчик, такой слабенький и несчастный, обречённый своим папашей на долгие страдания.

Когда медсестра ушла, ребёнок в палате сначала закряхтел, а потом заплакал. Соседка достала его из люльки, чтобы покормить.

— Проснулся, мой зайчик! Кушать Ванечка захотел. Сейчас, сейчас, мой милый!

У неё тоже был сын… Здоровый бутуз...

Она ворковала над своим крошкой, а у меня стоял в горле ком.

Смогу ли я когда-нибудь так склониться над своим малышом, взять его на руки и покормить?

Наверняка молоко пропадёт к тому моменту, как он сможет сосать сам.

Грудь распирало от прилива молозива. Я подумала, что нужно обязательно начать сцеживаться, чтобы сохранить возможность грудного вскармливания. Мой малыш слаб, и мамино молоко станет для него лучшей пищей, поможет окрепнуть, поддержит иммунитет.

Я отвернулась к стене, чтобы не видеть, как чужой здоровый ребёнок с жадностью и причмокиванием сосёт грудь.

Слёзы полились из глаз от жалости к себе, своему сыну и дочери, которая сейчас лишена внимания родителей и вынуждена встречать Новый год в чужом доме.

Сунула полотенце в рот, чтобы никто не услышал моих рыданий.

Душевная боль оказалась намного сильнее физической.

Это так страшно, когда ты видишь мучения своего малыша и ничем не можешь ему помочь.

Он только появился на свет, но уже пережил столько боли и страха по вине взрослых…

Не знаю, как находиться рядом с радостной молодой мамочкой и её ребёнком, когда испытываешь жгучую зависть к их благополучию, здоровью, счастью...

Может, попросить, чтобы перевели в одноместную платную палату?

Но деньги…

Попросить в долг у кого-нибудь из знакомых?

Нет, это так унизительно…

Родившая женщина просит деньги, чтобы оплатить место в роддоме…

Как мать-одиночка… Беженка, лишённая крова… Круглая сирота…

Я ведь ещё Соне должна за покупки.

Теперь нам с Машей придётся экономить. Нужно найти новых заказчиков.

И вообще, не представляю, как и на что мы будем жить…

Если прогноз врача сбудется, то мне придётся остаться дома, ухаживать за сыном, а значит, снова фриланс. Ни в какой офис я ходить не смогу.

А где брать деньги на лечение ребёнка, реабилитацию? Говорят, всё это страшно дорого. Пособие и в малой мере не покрывает расходов, а содержать нас некому…

В мыслях я уже расписала всю свою жизнь на десять лет вперёд, готовая полностью отдать себя сыну, восстановлению его здоровья. И Маше…