Думал, что мы помиримся, ведь ей больше не на кого опереться в этот тяжёлый момент.
Но Маша сбросила мою руку и вскочила с кровати. Ткнула в меня пальцем, а потом яростно закричала:
— Ты! Это ты во всём виноват! Ты обманывал маму и меня! Она из-за тебя в больнице! Ненавижу!
Она схватила с кровати телефон и выбежала из комнаты. Через минуту я услышал, как хлопнула входная дверь.
Устало растёр руками лицо. Как же меня задолбал сегодняшний день!
И куда эта малолетняя дурёха отправилась, на ночь глядя? На вокзал? Ночевать с бомжами? К бабке поехала?
Где мне её искать?
А ведь Ира завтра спросит, где Маша…
И что я ей отвечу?
Медленно встал, сходил на кухню, выпил молока прямо из пакета и поехал к тёще. Наверняка Маша у неё. Подружки в городе нет, а больше ей податься некуда.
Но я ошибся…
В очередной раз…
Если честно, я не особенно рвался разыскивать дочь.
Пятнадцать лет, какие-то мозги уже должны быть в голове. Почему я должен за ней по всей Москве мотаться, как за маленькой?
Ну, увидела папу с другой девочкой, приревновала. Я же всё объяснил? Пусть и соврал, но она-то этого не знает?
Набирал дочь на телефоне снова и снова — «абонент не абонент», идите, папенька, лесом...
Не желала ни с кем разговаривать, моя красавица. Хоть бы матери позвонила…
К тёще приехал в полночь. Там уже все спали. Дверь мне открыл сонный тесть:
— Артём? Что-то случилось?
Он нахмурил брови в ожидании тревожных вестей. С весёлыми новостями по ночам не приезжают…
— Здравствуйте, Виктор Антонович. Маша у вас?
Уже догадался, что дочки здесь нет, но надо было окончательно в этом убедиться.
Кутаясь в безразмерный восточный халат, в коридор выплыла дородная тёща:
— Что случилось с Машей? Что ты сделал? Обидел её?
Тамара Андреевна, как всегда, «верила» в меня. Может, она с самого начала чувствовала, что я способен на гадкие поступки? Накаркала, зараза…
Вообще-то, это её дочь толкнула меня «налево», так что пусть ей мозги и промывает, а не мне.
— Добрый вечер, Тамара Андреевна! Ничего у нас не случилось, Маша просто где-то загулялась. Наверняка у подружки задержалась, а телефон разрядился.
— Хорошие же вы, родители! Двенадцать ночи, а у них дитя дома нет.
У вас что, семеро по лавкам? Ирка где? Почему за старшей не смотрит? Совсем на своей беременности помешалась? День дома сидит, не знает, где ребёнок шастает?
А вдруг наркотики, алкоголь, секс? По телевизору чего только не показывают. Может, Маша давно на игле сидит, а вам и дела нет? — негодовала тёща.
Бигуди на голове смешно прыгали, и я чуть не заржал от нарисованной её воображением фантасмагории. Похоже, от стресса и у меня кукуха слегка поехала.
— Всего хорошего. Позвоните, если Маша объявится, — поспешил распрощаться с семейством, пока меня тут не четвертовали.
Если тёща узнает, что Ира в больнице, а я загулял — мне не жить.
Либо своими руками придушит, либо порчу наведёт, и скончаюсь в муках. Эта старая ведьма на многое способна…
Приехал к Чильцовым. В доме никого не было. Значит, из поездки ещё не вернулись.
Не знал, куда ещё податься. Обзванивать морги, больницы? Писать заявление в полицию, что пропала дочь?
Нет, пока рано паниковать. Надеюсь, утром эта бестолочь сама объявится.
В три часа ночи приехал домой, хлопнул пару рюмок коньяка и завалился спать, как был, в свитере и брюках.
Не уснул, а провалился в преисподнюю: снились кошмары, я вертелся в кровати, то мёрз, то плавился от жары.
В семь часов очнулся от забытья и понял, что не хочу возвращаться в реальность.
Было откровенно страшно вставать.
Я не знал, что готовит мне грядущий день, но ничего хорошего — это точно.
Кое-как дополз до ванной. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби, и противно, словно накануне объелся овечьим дерьмом.
Коньяк на голодный желудок — такое себе лекарство…
Не пейте, не помогает…
Почистил зубы, побрился, принял душ. Попил воды прямо из-под крана. В кухню было идти лень.
Вспомнил, как Ира всегда наливала мне стакан воды и ставила на тумбочку вместе с таблеткой от головной боли, если приходил вечером пьяный.
Никакого скандала. Ни слова упрёка. Только забота и участие.
А утром могла ещё и пошутить:
«Ну как, Тёмочка, твоя головушка? Не звенит?»
Интересно, как меня, пьяного, встретила бы Стоцкая?
Наверняка на порог не пустила.
А, может, на следующий день оставила с дочерью, а сама укатила на всю ночь в клуб бухать и веселиться с подружками.
В этом она вся… Стерва…
Поехал на работу, чтобы отпроситься у Савельева.
Шеф мне благоволил. Работал я в конторе с самого основания фирмы, и Валерий Семёнович ценил такую преданность делу и компании.
Пока коллектив был небольшой, мы часто отмечали вместе праздники, приводили на корпоративы жён и детей, выезжали на природу, дружили семьями.
Ира очень нравилась жене Савельева — Анне Петровне. Та сразу выделила мою Ри за скромное обаяние и прониклась к ней материнской любовью.
Они часто созванивались, встречались, ходили вместе по магазинам. Мы даже на дачу к Савельевым иногда выезжали, нас всегда были рады видеть.
Думал, что Валерий Семёнович сам мне предложит взять отпуск, когда узнает, что Ира родила и находится в больнице.
Но шеф в этот день впервые за все годы нашего знакомства холодно со мной поздоровался, а потом начал неприятную беседу:
— Хорошо, что зашли, Артём Сергеевич. Я уж сам хотел вас вызвать для разговора.
Я напрягся: по имени-отчеству и брови сдвинул — не к добру.
— А что случилось, Валерий Семёнович? Какие-то проблемы? — сдержанно поинтересовался, лихорадочно припоминая, в каком проекте мог совершить ошибку.
— Это у тебя проблемы, Артём Сергеевич. И довольно большие, — посмотрел мне в глаза Савельев и подвинул чистый лист бумаги…
Глава 24
Ирина
Очнулась я в больнице.
Голова кружилась, перед глазами плыло, болело всё тело, но сильнее всего правая нога. Её просто разрывало от боли.
Я сжала зубы, чтобы не закричать. И тут почувствовала схватку.
Рожавшая женщина ни с чем не перепутает эту боль.
«Господи, я рожаю? Мне же рано, ещё три месяца ходить…
Малыш, сыночек, не надо! Посиди ещё немножечко, подрасти. Ты же не выживешь…»
Слёзы покатились по щекам. Над головой закружилась лампа с круглыми светодиодами.
Я в операционной? В руку воткнута капельница.
Надо мной склонилось лицо пожилого мужчины в шапочке с утятами, маске и очках:
— Ира, вы меня слышите?
— Да… Да… Слышу… — язык еле ворочался. Казалось, что его обкололи новокаином и он совершенно меня не слушается. Голос был хриплый, чужой, словно я болела ларингитом.
— Ирина, мы сейчас вас прооперируем, будем делать кесарево сечение.
Вам перелили кровь, была большая кровопотеря.
Готовы немного поспать? — доктор улыбнулся, а глаза остались серьёзными.
Сколько горя они повидали на своём веку…
Я с трудом подняла руку и вытерла бегущие слёзы:
— Да… Готова…
Мне надели на рот и нос маску, анестезиолог сказал:
— Считайте до десяти, — и мир закружился, как волчок.
«Боженька, спаси моих детей…» — была последняя мысль, которую запомнила.
Второй раз пришла в себя уже в палате реанимации.
Высокая кровать, изголовье приподнято, в руке капельница, на правой ноге то ли гипс, то ли бандаж — под одеялом не видно.
Рядом стоит такая же пустая кровать.
Аппараты искусственного дыхания, кислород, другие приборы. Мне на палец надета "прищепка", фиксирующая дыхание и сердцебиение и выводящая показатели на монитор.
За стеклянной стеной стоит стол. За ним сидела девушка — дежурный доктор и печатала на компьютере. Увидела, что я повернула голову и тут же зашла в палату:
