— Ирина Викторовна, как вы себя чувствуете?

— Хорошо…

Чувствовала я себя на два балла из десяти, но не стала расстраивать врача.

— Ребёнок… Что с малышом?

Доктор замялась, но ответила:

— У вас родился сын, он пока в детской реанимации. К вам должен зайти врач неонатолог, он ответит на все вопросы. Ваш телефон на тумбочке, можете позвонить родным.

Девушка вышла, а я взяла в руки трубку. Надо позвонить Маше…

Картинка всё ещё расплывалась, болела голова, нога, живот, тошнило, хотелось пить, но я заставила себя сфокусировать зрение на экране, найти номер дочери и нажать на вызов.

«Абонент вне зоны действия сети», — услышала равнодушный голос, повторяющий одну и ту же фразу.

Снова открылась дверь в палату и зашёл врач, который меня оперировал.

— Ну как, красавица? Очнулась?

Он был уже без маски. Лет шестьдесят, сутулая спина от постоянного стояния за операционным столом, добрые, понимающие глаза…

— Меня зовут Евгений Петрович Перельман, — он подошёл к кровати и положил свою руку мне на лоб, потом взял запястье и посчитал пульс.

— Спасибо, доктор…

Мне по-прежнему было трудно говорить, слова застревали во рту тягучей массой, язык заплетался.

— Там, внизу, находится ваш муж. Передать ему что-нибудь?

— Передайте, что я его ненавижу…

Нет, не это…

Скажите, чтобы нашёл Машу…

Нашу дочь…

Силы покинули меня, и я закрыла глаза, ныряя в целительный сон, похожий на глубокое погружение под воду: без красок, без звуков, без сновидений…

Разбудил меня настойчивый звонок.

За окном темно, значит, уже ночь. Я подняла телефон и увидела, что звонит Наталья Анатольевна Чильцова, мама Арины.

— Да… Слушаю…

— Ира, доброй ночи! Это Наташа Чильцова. Мне Арина сказала, что у вас там что-то случилось, и Маша ушла из дому.

Вы меня простите, но я перевела ей деньги на карту и купила билет на самолёт к нам, в Сочи.

Пусть немного здесь побудет, отойдёт от стресса, а вы тем временем решите свои проблемы, — сообщила женщина взволнованным голосом.

— Спасибо… А вы не знаете, где она сейчас?.. — прохрипела в трубку.

— В Шереметьеве. Я ей вызвала такси, она сидит в зале и ждёт утренний рейс. Там безопасно, кругом охрана, вы не волнуйтесь. В Адлере мы её встретим и сразу вам позвоним. Вы заболели?

— Можно и так сказать…Спасибо вам…

Чильцова попрощалась и положила трубку, а я ещё долго лежала и смотрела в потолок.

«Значит, Маша выключила телефон, чтобы мы ей не звонили. Она не знает, что я в больнице. Это хорошо, ещё один стресс ей не нужен.

Обижается только на Артёма или на меня тоже? Арина ведь и с мамой первое время была на ножах…

А что с малышом? Почему не пришёл детский доктор? Или я спала, когда он приходил?

Господи, если дитя не выживет, я своими руками придушу Раменского...

Как он мог столько времени врать? Променял родную дочь на постороннего ребёнка…

Клялся, что там всё закончилось, а сам вместо командировок жил во второй семье…

Какая же я дура, что решила сохранить семью. Ради Маши простить отца и начать всё сначала.

В итоге моя трусость, нежелание снимать розовые очки, замалчивание проблемы принесли дочери гораздо больше горя, чем реальный развод.

Я сама виновата в том, что произошло…

Ведь чувствовала, что Раменский продолжает свои похождения. То духами от него пахло, то рубашка с подозрительными пятнами.

Начал носить нелюбимые синтетические плавки вместо удобных хлопчатобумажных боксеров.

Но я игнорировала все эти знаки.

Замечала, но делала вид, что не придаю им значения.

Удобная, добрая, всепрощающая Ира…

Сколько я буду позволять топтать себя ногами?

Неужели во мне нет даже зачатков самоуважения?»

Эти мысли убивали сильнее, чем изуродованное тело.

Жалеть себя можно было бесконечно. Достаточно повернуться к окну и увидеть в нём своё пугающее отражение: лохматая, бледная, бескровные губы, блестящие от слёз глаза…

«Давай, Ира, вылезай из своей кроличьей норы и начинай строить новую жизнь для себя и детей.

Умереть ты всегда успеешь, но сначала надо вырастить Машу и Сашеньку.

Помни, что твои дети никому не нужны, кроме тебя…»

Ночью я засыпала несколько раз и просыпалась. Голова кружилась всё меньше, и к утру я уже смогла сесть в кровати.

В шесть позвонила Маша:

— Мама, привет! Я прилетела в Сочи. Ты не будешь обижаться, если я встречу Новый год здесь?

"Он" сказал, что ты в больнице…

Маша была уставшая и напряжённая, её состояние легко угадывалось по тону.

— Да, Маш, в больнице. У тебя братик родился, но он ещё очень маленький. Мы какое-то время проведём в стационаре.

Это хорошо, что ты Новый год встретишь с подругой. И наверное, надо позвонить папе. Он всю ночь тебя искал…

«Боже, ну кто тянул меня за язык? Старая привычка вечно поддерживать и выгораживать мужа? Когда я от неё уже избавлюсь?..»

Маша взорвалась:

— Не говори мне про этого козла! Если ты с ним не разведёшься, я домой не вернусь!

С одной стороны, мне было горько, что Маша так возненавидела Артёма. Жить с такой жгучей обидой и душевной болью тяжело, особенно подростку.

А с другой я испытала облегчение:­ Маша первой произнесла пугающее слово «развод». Дочь понимает, что это единственный выход.

Мне больше не надо щадить её чувства, закрывать глаза на похождения Раменского и заталкивать свои чувства глубоко внутрь.

Молчать, не устраивать скандалов и стараться поддерживать в доме приятную атмосферу.

Развод потребует от меня много сил, смелости и стойкости. Я должна как можно быстрее выйти из больницы. Скоро каникулы закончатся, у дочки начнётся учёба, и к этому времени мне необходимо вернуться домой…

Кое-как подпихнула под спину подушку, схватилась руками за матрас и подтянула себя.

Живот вспыхнул огнём, когда тело согнулось.

«Может, не надо было… Вдруг шов разойдётся…»

Но в палату через несколько минут зашёл Перельман и похвалил меня:

— Ай да молодца, Ирина Викторовна! Этак мы вас сегодня в обычную палату переведём! Как самочувствие?

— Доброе утро, Евгений Петрович. Лучше, чем вчера. Спасибо, — мой голос немного хрипел, но в целом уже говорила увереннее.

— Дочка нашлась? — поинтересовался врач.

У меня кольнуло в груди:

— Да, нашлась. К подруге уехала…

— К подруге — это хорошо. Там наверняка есть кому за ней присмотреть, пока вы у нас гостите.

После обеда за мной пришла медсестра. Она помогла мне сесть на кровати, опустить ноги, а затем пересесть в кресло-каталку. Мы поехали в другое отделение.

Как только покинули реанимационный блок, я взмолилась:

— Пожалуйста, отвезите меня в детскую реанимацию, я хочу увидеть своего малыша. Вдруг это единственная возможность посмотреть на него…

Подбородок затрясся, слёзы брызнули из глаз, в груди всё заныло от вселенской тоски, но я глубоко вдохнула и продолжила:

— Живого…

Женщина лет сорока, ещё не очерствевшая сердцем, посмотрела на меня понимающим взглядом:

— Ну, только на минутку… Если нас пустят…

Нас пустили. Показали, под каким колпаком лежит мой сын.

Я сидела в кресле и смотрела на маленьких комочек с прозрачной кожей, через которую были видны венки и капилляры. На скрюченных пальчиках практически не было ногтей. Ушки завернуты в трубочки. Сморщенное личико, похожее на лицо глубокого старца.

Трубки, иголки, трубки…

Я смотрела и старалась запомнить каждую деталь этой страшной картины.

Всё, что сейчас рождает во мне нечеловеческую ненависть к одному-единственному человеку — отцу несчастного малыша.

И если когда-нибудь кто-то будет мне говорить, что надо простить этого человека, я вспомню своего маленького, беспомощного, такого слабого сына и страдания, которые ему пришлось пережить по воле гуляки-папаши.

И тогда я плюну в лицо человеку, вставшему на защиту лжеца и подонка…