— А что думаешь ты, Хуан? — спросил Алексей.

Элькано усмехнулся и показал крепкие, желтые зубы.

— Думаю, мои десны перестали кровоточить. Я съел одну. Гадость редкостная. Но работает.

Он помолчал, глядя в линию горизонта, где не было ни ветра, ни птиц, ни намека на землю.

— Это магия? Или алхимия?

Алексей покачал головой.

— Это управление рисками. Мир — рынок. Иногда, чтобы получить прибыль… жизнь… приходится инвестировать в то, что другие считают мусором.

Элькано кивнул медленно, как будто примерял эти слова к своей картине мира. Он не спорил. Он проверял.

— Вы странный человек, Магеллан, — сказал он. — На звезды вы смотрите иначе. Будто считаете их.

Алексей хотел ответить, но не успел. В этот момент первая капля дождя упала на палубу. Она была тяжелая, теплая, сладкая — как знак, который нельзя подделать. Потом вторая. Третья. И вдруг небо разорвалось.

Ливень обрушился стеной воды, смывая соль, пот и страх. Матросы выбегали на палубу, срывали рубахи, подставляли лица потокам, ловили дождь ртами, как дети. Наполняли бочки, ведра, шляпы, любые емкости, которые могли удержать хоть что-то. Они смеялись и плакали одновременно — от облегчения, от радости, от того, что снова можно пить и не думать, что глотаешь яд.

— Agua! Agua fresca! — кричали они, перекрывая шум дождя.

Алексей стоял неподвижно, позволяя воде стекать по лицу. Дождь смывал вкус крысиного мяса, но оставлял другое — чувство, что мир все еще подчиняется законам, а не капризу. Штиль кончился. Волатильность вернулась. И в этой волатильности было спасение.

Потом пришел ветер. Не сразу, не красиво, а жестко — ударом в паруса. «Тринидад» вздрогнул, будто проснулся от долгого сна, скрипнул, накренился и пошел. Дерево застонало, но это был правильный стон — стон работы, а не умирания.

— Курс на юго-запад! — крикнул Алексей, перекрывая ливень и крики. — Мы идем в Рио!

Элькано рванул к штурвалу и повторил приказ без лишних слов. В его движении появилась новая энергия. Не вера в чудо — доверие к человеку, который умеет вытащить выгоду даже из крысы.

Интерфейс мигнул, фиксируя итог так же сухо, как фиксируют закрытие позиции.

[Квест «Волатильность»]: Завершен

[Награда]: Выживание. Опыт экипажа +50

[Угроза мятежа]: Снижена до 80%

Восемьдесят процентов. Слишком много. Алексей это понимал. Картахена не забыл унижения. Крыса на капитанском столе для испанского гранда была не едой, а плевком в лицо. Такие плевки не высыхают — они ждут момента, чтобы стать ножом.

Но пока корабль шел вперед. Пока паруса держали ветер, Алексей был королем этого маленького деревянного мира. И королю нельзя было расслабляться ни на секунду, даже под дождем, который казался благословением.

Неделя в открытом океане тянулась, как бесконечная лента котировок в день, когда на рынке нет ни драйва, ни новостей. Вахты сменяли друг друга, солнце вставало и падало, вода в бочках теплилась кислым болотом, а люди выдыхали воздух так, будто выкупали время у смерти в рассрочку. И когда впередсмотрящий на «Тринидаде» сорвал голос, выкрикнув:

— Земля!

Этот крик стал сигналом к закрытию самой длинной сессии в жизни каждого на борту. Люди даже не сразу поверили. Они привыкли к горизонту, который всегда обманывает: тени облаков, миражи, полосы света на воде. Но берег не растворялся. Он рос, тяжелел, обретал форму, и вместе с ним в людей возвращалось что-то забытое — ощущение, что мир бывает не только серым и соленым.

Бухта Гуанабара раскрылась внезапно, как занавес в театре, за которым прятали декорации рая. После месяцев серой воды, гнилых досок и лиц, изъеденных цингой и злостью, этот пейзаж казался слишком красивым, чтобы быть правдой. Зеленые холмы, покрытые джунглями, лежали вокруг воды, как спящие звери в изумрудной шерсти. Пляжи тянулись светлой полосой, и над ними лениво качались пальмы, будто не знали, что такое шторм и страх. Воздух бил в ноздри густо и сладко: жасмин, мокрая земля, гниющие фрукты, теплый лист, жизнь, которая не просит разрешения. Он опьянял быстрее вина, потому что был настоящим.

Алексей стоял на полуюте, держась за леер так крепко, что пальцы побелели. Не от восторга. От понимания. Перед ним был Рио-де-Жанейро — Январская Река, только без каменных статуй, без стекла и бетона, без привычной цивилизации, которая все объясняет и все портит. Рио версии 1.0. Чистый актив. Пустая площадка, где можно построить все, что угодно, если не ошибешься в первом шаге.

Рядом выдохнул Элькано, и в его голосе впервые за все плавание не осталось ни цинизма, ни усталости. Только благоговение человека, который увидел землю и понял, что жив.

— Santa Maria… Мы нашли Рай, капитан?

— Мы нашли рынок, Хуан, — ответил Алексей сухо, не отрывая взгляда от берега. — И если будем вести себя как идиоты, этот рынок нас сожрет.

Система наложила на пастораль жесткую сетку данных, разрушая романтику цифрами, как разрывает ее любой отчет.

[Локация]: Бухта Гуанабара (территория племен тупи-гуарани)

[Ресурсы]: Пресная вода (изобилие), фрукты (изобилие), древесина (высшее качество)

[Население]: Дружелюбное, но непредсказуемое

[Уровень угрозы]: Конфликт культур. Венерические заболевания. Дезертирство

Алексей вдохнул и почувствовал, как колено ноет заранее, будто предупреждает: берег может быть мягким на вид, но ошибки здесь ломают кости.

— Спустить шлюпки! — скомандовал он. — И слушайте внимательно. Никакого насилия. Мы здесь гости. Мы здесь инвесторы.

Слово «инвесторы» никто толком не понял, но тон поняли все.

Высадка напоминала не военную операцию, а прорыв плотины. Матросы едва коснулись песка — бросили весла, побежали в воду, падали на колени у ручьев, зачерпывали ладонями, смеялись и брызгались, как дети, которых впервые отпустили с цепи. Они срывали плоды с деревьев, не спрашивая названий, и вгрызались в сочную мякоть так жадно, будто пытались съесть время, украденное океаном. Сок тек по бородам, по рукам, по груди, и никто не стыдился. Стены дисциплины размокали быстро, когда пахнет фруктами и женщинами.

Алексей сошел на берег последним. Трость вязла в песке, оставляя глубокие лунки, и хромота здесь, на живой зыбкой земле, стала мучительной. Но он держал спину прямо. Он был адмиралом. Лицом Короны. Лицом будущего. И будущему не положено выглядеть слабым.

Из джунглей выходили люди, как будто лес выталкивал их осторожно. Тамойо. Нагие, если не считать поясов из ярких перьев и ожерелий из костей. Тела расписаны красной и черной краской так, что мышцы казались бронзовыми, отполированными солнцем. Женщины шли вперед с улыбками, несла корзины с маниокой и рыбой, и их уверенность в собственной наготе была не вызовом, а нормой, которую никто не объясняет и не оправдывает.

Для матросов, не видевших женщин полгода, это стало последней каплей.

— Бабы! Гляди, парни… голые! — заорал кто-то с «Консепсьона», и толпа испанцев двинулась вперед с плотоядным гулом, забыв про устав, про Бога и про то, что они на чужом берегу.

Алексей понял, что сейчас произойдет катастрофа. Не бой и не бунт, а самое грубое из возможных «слияний и поглощений», после которого любые переговоры заканчиваются кровью. Он выхватил колесцовый пистолет — тяжелый, капризный, дорогой — и выстрелил в воздух.

Грохот разорвал райскую тишину. Попугаи сорвались с веток и взлетели криком, раскрасив небо в сумасшедшие цвета. Туземцы отшатнулись, некоторые упали на песок, закрывая головы. Матросы замерли, словно их дернули за поводок.

— Стоять! — рявкнул Алексей, и голос у него был такой, каким он в Москве перекрывал истерику торгового зала. — Любой, кто тронет женщину без ее согласия или возьмет что-то силой, получит пулю в лоб. Мы пришли торговать, а не грабить!