— Суда не будет, отец, — тихо сказал он.

— Что? — Вальдеррама задохнулся от возмущения. — Ты защищаешь ведьму? Ты сам еретик, Магеллан! Инквизиция узнает об этом!

— Я защищаю актив, — голос Алексея стал ледяным, как ветер Патагонии. Он шагнул к священнику, нависая над ним. — Она делает то, что не можешь сделать ты. Ты торгуешь обещаниями рая после смерти. Она дает им жизнь здесь и сейчас. Это честная сделка.

Он взял священника за рясу и притянул к себе.

— Если ты еще раз тронешь ее, ее котелок или косо посмотришь в ее сторону, я запишу тебя в расход. Я спишу тебя как испорченный инвентарь. И поверь мне, падре, Бог меня простит. Потому что Богу нужны живые, чтобы его славить. А мертвые молчат. У мертвых нет голоса.

Вальдеррама побледнел до синевы. Он увидел в глазах адмирала нечто страшное — абсолютную, холодную рациональность, которой нечего противопоставить вере. Он перекрестился дрожащей рукой, пробормотал проклятие и попятился, исчезая в тени надстройки.

Ночью корабль напоминал «Летучий Голландец».

Паруса висели жалкими тряпками, не в силах поймать редкие вздохи ветра. Тишина была абсолютной, ватной, давящей на уши. Она изредка нарушалась лишь скрипом мачт, похожим на стон дерева, и глухим всплеском.

Очередное тело, зашитое в старую парусину (или просто с привязанным пушечным ядром, парусины было жалко тратить), уходило в черную воду.

Похоронных молитв больше не читали. Сил не было. Просто сбрасывали груз.

Алексей стоял на корме, глядя на пенистый след, который быстро исчезал.

Запах разложения пропитал все: дерево бортов, одежду, волосы, даже паруса. Казалось, сам океан гниет под килем.

— Сколько еще? — спросил он у пустоты, сжимая поручень так, что побелели костяшки пальцев.

Интерфейс Системы, его единственный верный спутник, ответил бесстрастными цифрами:

    [Локация]: Экваториальная зона.

    [Осталось]: 30 дней (расчетное).

    [Потери]: 19 человек умерло. 40 в критическом состоянии.

    [Индекс страха]: 95%.

Он посмотрел на звезды. Южный Крест, который вел их месяцами, наклонился к горизонту. Полярная звезда еще не взошла. Они были в пустоте между мирами.

— Мы проходим экватор, — понял он. — Мы идем на север.

Это было рискованно. Все карты, все логические выкладки говорили, что нужно идти прямо на запад, по широте. Но интуиция — или память из будущего — подсказывала ему, что там, на севере, есть шанс. Гуам. Марианские острова.

Внизу, в лазарете, кто-то закричал. Пронзительно, страшно, нечеловечески. Действие опиума кончилось. Боль вернулась.

Алексей вздрогнул. Этот крик резал его душу, как скальпель.

Он сжал набалдашник трости с такой силой, что дерево скрипнуло.

— Терпите, — прошептал он, обращаясь к тем, кто умирал внизу. — Терпите, черт бы вас побрал. Мы идем в лонг. Мы держим позицию до последнего цента. Рынок развернется. Он обязан развернуться. Иначе вся эта бухгалтерия не имеет смысла.

Инти бесшумно подошла к нему. Она несла глиняную миску с новой порцией своего варева. Пар поднимался от нее, уносясь в ночное небо.

— Пей, — сказала она просто.

— Зачем? — Алексей устало покачал головой. — Я не болен. Отдай матросам.

— Ты болен сильнее всех, Алексей, — ее голос был тихим, но твердым. — Твоя душа покрывается черными пятнами, как их кожа. Ты пьешь их боль, ты пропускаешь их смерть через себя, но не отдаешь ее обратно. Это яд. Он убьет тебя быстрее цинги.

Она подняла миску к его лицу.

— Пей. Это волосы моря. Они свяжут тебя с жизнью.

Алексей посмотрел в ее глаза. В них отражались звезды. Он взял миску. Теплая, соленая, пахнущая йодом жидкость. Вкус жизни. Вкус надежды.

Он выпил до дна.

— Спасибо, — сказал он, возвращая пустую посуду.

Она коснулась его руки своей холодной ладонью.

— Мы дойдем. Змей сыт. Он наелся нашими мертвыми. Скоро он выплюнет нас на берег.

Утром впередсмотрящий, полуслепой от солнца и голода, увидел птицу.

Это был не альбатрос, который может парить над волнами месяцами, не касаясь земли.

Это был фрегат. Птица с черными крыльями и красным зобом. Птица, которая никогда не спит на воде, потому что ее перья намокают. Она должна возвращаться на сушу каждую ночь.

Это значило одно.

Земля.

Земля была близко.

Девяностый день.

Эта цифра висела в раскаленном, дрожащем воздухе, как приговор небесного суда, обжалованию не подлежащий. Девяносто дней в голубой пустоте. Три месяца без твердой земли под ногами, без свежей еды, без надежды на то, что этот кошмар когда-нибудь закончится.

Корабли, когда-то бывшие гордостью испанской короны и вершиной инженерной мысли Европы, превратились в дрейфующие по течению гробы. Паруса, выбеленные беспощадным солнцем до прозрачности марли, висели жалкими лохмотьями, не способными поймать даже тень ветра. Такелаж, который давно не смазывали жиром (потому что весь жир, даже свечной, был съеден экипажем), рассохся и трещал при каждом, даже самом слабом порыве, словно суставы старика. Корпуса ниже ватерлинии обросли густой, шевелящейся бородой из водорослей и колоний ракушек, которая тормозила ход, работая как гигантский плавучий якорь.

На палубах царила тишина. Мертвая, ватная, липкая тишина, нарушаемая лишь плеском волн о гнилые борта и редким, лающим кашлем. Люди лежали пластом в тени фальшбортов, стараясь не двигаться, чтобы не тратить драгоценные калории. Они напоминали мумии, забытые расхитителями гробниц в пустыне: пергаментная кожа, обтягивающая острые кости, ввалившиеся, лихорадочно блестящие глаза, распухшие до слоновьих размеров суставы.

Смерть ходила между ними, лениво, как сытый хищник, выбирая, кого забрать сегодня. У нее был богатый выбор, и она не спешила.

Алексей сидел на кормовой скамье «Тринидада», привалившись спиной к нагретому нактоузу. Встать он не мог. Его правая нога, та самая, что была покалечена в прошлой жизни в Марокко и постоянно ныла в этой, теперь распухла до размеров бревна и потемнела. Цинга, не разбирающая чинов и званий, добралась и до него. Его десны кровоточили при каждом слове, во рту стоял постоянный металлический привкус крови, а каждое движение вызывало вспышку ослепляющей боли.

Перки Системы — «Железная воля», «Лидерство», «Аналитический ум» — работали на пределе своих возможностей. Они держали сознание ясным, не давая скатиться в спасительный бред, но они не могли синтезировать глюкозу и белок. Организм, лишенный топлива, пожирал сам себя, сжигая мышцы и органы.

— Девяносто дней... — прошептал он пересохшими, потрескавшимися губами, глядя на компас. Магнитная стрелка дрожала, как живая, указывая на бесконечный северо-запад. — Точка безубыточности пройдена, господа акционеры. Мы в глубоком минусе. Депозит сгорел. Маржин-колл стучится в дверь.

Он с трудом поднял голову и посмотрел на небо.

Оно было издевательски синим, безупречно чистым, без единого облачка. Солнце сияло с равнодушием языческого бога, которому нет никакого дела до копошащихся внизу муравьев.

Но что-то изменилось. Какая-то деталь в этой идеальной картине была неправильной.

Сначала он подумал, что это галлюцинация. Черные точки, пляшущие в небе. Мушки перед глазами умирающего мозга, которому не хватает кислорода.

Он моргнул, пытаясь сбросить наваждение. Точки не исчезли. Они двигались.

Птицы.

Это был не одинокий фрегат-разведчик, которого они видели неделю назад и который вселил ложную надежду. Это была стая. Десяток птиц с длинными, острыми, как сабли, крыльями и раздвоенными хвостами.

Они летели не хаотично, кружа над водой в поисках случайной рыбы. Они летели вектором. Целеустремленно, как эскадрилья бомбардировщиков, возвращающаяся на базу. На юго-запад.

Алексей трясущимися руками поднял подзорную трубу. Медь обожгла пальцы. Руки дрожали так сильно, что линия горизонта прыгала в окуляре, то взлетая в небо, то падая в пучину.