Он обвел взглядом экипаж.

— Мы больше не конкистадоры. Мы не завоеватели. Мы торговцы, которые хотят выжить. Или мы избавимся от войны, или война утянет нас на дно. Выбирайте.

Матросы молчали. Они смотрели на пушки — на эти символы мощи, которые давали им чувство превосходства над дикарями. Отказаться от них было страшно. Это значило стать уязвимыми.

Но потом старый канонир, человек, который всю жизнь ухаживал за этими орудиями как за детьми, медленно подошел к бомбарде. Он погладил ствол шершавой ладонью.

— Она весит шестьсот фунтов, — прохрипел он. — Тяжелая, зараза.

Он посмотрел на Алексея.

— За борт?

— За борт.

Работа была адской. Изможденные люди, у которых от напряжения лопались сосуды в глазах, впряглись в канаты. Они использовали блоки, рычаги, полиспасты — всю механику века парусов, чтобы сдвинуть мертвый вес.

Первая пушка, скрежеща бронзой по дереву палубы, поползла к пушечному порту. Казалось, корабль сопротивляется, не желая отдавать часть себя.

— И-и-и... раз! — хрипел боцман.

Лафет накренился. Бронзовое тело качнулось на краю бездны.

Всплеск был тяжелым, маслянистым. Фонтан воды взлетел выше фальшборта. Корабль вздрогнул, словно освободился от боли.

— Следующая!

За бомбардами последовали фальконеты — легкие, хищные пушечки с вертлюгами. Потом ядра — чугунные шары, бесполезные без орудий. Потом запасные якоря. Цепи. Кузнечная наковальня. Все, что было сделано из железа, все, что служило насилию, летело в воду.

Алексей стоял на мостике и следил за осадкой. Интерфейс рисовал графики в реальном времени.

[Сброс массы]: 1200 кг... 2500 кг... 4000 кг

[Изменение осадки]: -12 см

[Гидродинамическое сопротивление]: Снижение на 8%

Это было странное, мистическое действо. Разоружение перед лицом вечности. Они говорили океану: «Смотри, мы не опасны. У нас нет когтей. Мы просто люди, которые хотят домой. Пропусти нас».

Вода за кормой, потревоженная падением металла, бурлила. Акулы, привлеченные всплесками, кружили вокруг, разочарованные тем, что добыча оказалась несъедобной.

Когда последняя, самая тяжелая кормовая кулеврина ушла на дно, «Виктория» словно вздохнула. Она стала выше. Она стала живой.

К вечеру, словно в награду за эту жертву, небо на востоке потемнело. Пришел ветер. Сначала робкий, рябящий воду, потом уверенный, плотный пассат.

Паруса надулись, и этот звук — хлопок наполненной парусины — был для экипажа слаще, чем музыка ангелов. Корабль накренился и побежал. Вода зашумела у форштевня — не вялый плеск, а бодрое, хищное журчание разрезаемой волны.

[Скорость]: 4.5 узла

[Прогноз]: Острова Зеленого Мыса через 9 дней

Люди падали на палубу там, где стояли, не в силах сделать и шага. Но на их лицах, страшных, изъеденных болезнью, появились слабые улыбки. Они сделали это. Они обманули смерть.

Алексей спустился в трюм. Там было темно и душно, но запах гвоздики теперь казался не запахом смерти, а запахом победы.

Он подошел к Пигафетте. Итальянец лежал на тюке, прижимая к груди свой дневник.

— Мы плывем, мессер Антонио, — тихо сказал Алексей. — Мы летим.

— Я написал... — прошептал Пигафетта, не открывая глаз. — «В этот день мы выбросили нашу гордость, чтобы спасти наши души. Мы стали нагими, как младенцы, но богатыми, как короли».

— Хорошо сказано.

— Капитан... А если они нас догонят? Португальцы?

Алексей усмехнулся в темноте.

— У нас двадцать шесть тонн гвоздики, Антонио. Если они подойдут, мы будем бросаться в них пряностями. Это будет самая дорогая бомбардировка в истории.

Он прошел дальше, вглубь трюма. Там лежал тот самый юнга, с которым он говорил раньше. Мальчик спал, его дыхание было прерывистым и свистящим. Алексей поправил кусок парусины, укрывавший его.

Он думал о том, что только что совершил самую странную сделку в своей жизни. Он обменял безопасность на скорость. Он обменял силу на выживание. В мире корпораций XXI века это назвали бы «агрессивной реструктуризацией активов». Здесь это называлось просто — жажда жизни.

Ночью Алексей вышел на палубу. Ветер пел в вантах. Над головой, впервые за два года, низко над горизонтом замерцала Полярная звезда. Она была еще далеко, еле видна, но она была там. Неподвижная точка севера. Точка дома.

Элькано стоял у руля. Он не смотрел на Алексея, его взгляд был прикован к парусам.

— Она идет легко, — сказал баск, и в его голосе слышалось уважение, смешанное со страхом. — Как будто призраки пушек толкают ее снизу.

— Пусть толкают, — ответил Алексей. — Нам нужна любая помощь.

— Ты знаешь, Магеллан... — Элькано помолчал. — Сегодня я подумал, что ты антихрист. Когда ты приказал выбросить пушки. Я думал, ты продал нас дьяволу.

— А сейчас?

— А сейчас я думаю, что дьявол не стал бы выбрасывать пушки. Ему нравится война. Ты, наверное, просто безумец. Самый удачливый безумец из всех, кого я знал.

Корабль летел сквозь ночь, легкий, безоружный, набитый сокровищами и умирающими людьми. Он был воплощением парадокса: самый слабый корабль в океане был сейчас самым ценным судном на планете. И он шел домой, ведомый человеком, который знал, что история уже написана, но все равно переписывал ее каждой милей, каждым вздохом, каждым ударом сердца.

Где-то там, впереди, их ждала Европа. Ждали короли, ждали суды, ждала слава и ждало забвение. Но сейчас существовал только ветер, скрип мачт и вкус гнилой воды на губах, который почему-то казался вкусом надежды.

Земля пахла дождем, мокрой глиной и гнилыми фруктами. Этот запах, плотный, вязкий и сладкий, как патока, долетел до «Виктории» раньше, чем впередсмотрящий, сорвав голос, прохрипел: «Земля!».

Для людей, которые три месяца дышали только солью, испарениями гниющего дерева и смертью, этот запах был наркотиком. Он бил в ноздри, кружил голову, вызывал галлюцинации и болезненные спазмы в пустых, ссохшихся желудках. Острова Зеленого Мыса. Сантьягу. Рибейра-Гранде. Зеленый рай посреди синей, равнодушной пустыни Атлантики.

Но для Алексея этот рай был заминирован.

Острова принадлежали Португалии. Это была не просто земля, это была главная перевалочная база для кораблей, идущих в Индию и Бразилию. Крепость, ощетинившаяся пушками, нашпигованная шпионами короля Жуана III и чиновниками Каса-да-Индия. Зайти сюда на испанском корабле, да еще и с полными трюмами контрабандной гвоздики, было все равно что сунуть голову в пасть льву, надеясь, что он сыт и ленив.

Но выбора не было. Последнюю бочку с тухлой водой, в которой плавали жирные белые черви, допили вчера. Дальше была только жажда, безумие и смерть.

— Мы зайдем, — сказал Алексей, не отрывая глаза от окуляра подзорной трубы. В дрожащем мареве проступали белые стены форта и шпили церквей. — Но мы будем врать. Врать так, как никогда в жизни. Врать вдохновенно, нагло и безупречно.

На палубе, в тени рваного грота, собрался «совет скелетов». Антонио Пигафетта, сжимающий свой драгоценный дневник, Хуан Себастьян Элькано, чье лицо напоминало череп, обтянутый пергаментом, и штурман Альбо. Они смотрели на капитана глазами, в которых надежда боролась с животным, парализующим страхом.

— Слушайте меня внимательно, — голос Алексея был тихим, сиплым, но в нем звучала сталь, которой так не хватало их расшатанным нервам. — Для всех на берегу мы — испанский корабль, возвращающийся из Америки. Из Флориды или Антильских островов. Нас потрепало штормом, мы потеряли фок-мачту, сбились с курса и три месяца болтались в океане. Мы ничего не знаем ни о каких Островах Пряностей. Мы не знаем, кто такой Магеллан. Мы просто несчастные, заблудшие души, которые хотят воды, хлеба и милосердия.

Он обвел взглядом команду — эти живые мощи, едва стоящие на ногах.