— Если хоть одна живая душа проболтается о гвоздике... Если хоть кто-то покажет хоть один бутон, хоть одну чешуйку пряности... Нас повесят всех. Сначала выпотрошат трюм, заберут наш груз, а потом вздернут на стенах форта в назидание другим. Вы поняли?

Матросы кивали. Они не нуждались в долгих объяснениях. Язык виселицы был интернационален и понятен каждому, кто хоть раз выходил в море.

Шлюпка отошла от борта «Виктории» через час. В ней сидело тринадцать человек — самые крепкие, самые надежные. Или те, кто казался таковыми в этом царстве истощения. Старшим был назначен Педро де Индарчуга, баск, земляк и доверенное лицо Элькано.

Алексей смотрел, как шлюпка режет зеленую, спокойную воду бухты, оставляя за собой пенный след. Он остался на корабле. Ему нельзя было сходить на берег — риск был слишком велик. Хромой капитан с нейроинтерфейсом в голове и странным акцентом был слишком приметной фигурой. Его могли узнать по описаниям, которые португальская разведка рассылала во все порты мира.

«Виктория» встала на якорь на внешнем рейде, подальше от любопытных глаз портовых чиновников и таможенников. Алексей приказал держать паруса готовыми к мгновенному подъему, а якорный канат — готовым к рубке. Тяжелый абордажный топор лежал рядом с клюзом, блестя на солнце отточенным лезвием, как обещание скорой и, возможно, кровавой развязки.

Время остановилось. Оно стало густым и липким, как смола. Солнце пекло нещадно, выжигая остатки влаги из деревянной обшивки. Мухи, прилетевшие с берега, казались посланцами другого, забытого мира — мира еды и отбросов.

Первый рейс шлюпки прошел идеально. Она вернулась через два часа, тяжело осевшая почти по планшир. В ней были не золото и не пряности, а нечто более ценное: мешки с рисом, бочки с водой и, о боги, корзины с фруктами. Бананы, апельсины, кокосы.

Когда корзины подняли на палубу, люди набросились на еду с первобытным, пугающим рычанием. Они забыли о дисциплине, о рангах. Они рвали кожуру зубами, впивались в сочную мякоть, давились, кашляли. Сладкий сок тек по грязным бородам, смешиваясь со слезами и слюной. Это было не просто утоление голода — это было причастие жизнью.

— Они верят нам! — кричал Педро, поднимаясь на борт. Его глаза горели лихорадочным блеском. — Они думают, мы идем с Антил! Губернатор даже предложил помощь в починке мачт и дал разрешение на покупку рабов, если нужно!

Эйфория охватила корабль. Казалось, самое страшное позади. Судьба наконец-то улыбнулась им беззубым ртом удачи. Оставалось сделать еще пару рейсов — пополнить запасы воды до краев, взять дров, и можно уходить. Уходить на север, к родным берегам.

Алексей стоял на юте, медленно, по дольке, жуя апельсин. Кислая мякоть обжигала изъеденный цингой рот, причиняя острую боль, но интерфейс радостно мигал зелеными цифрами, фиксируя поступление витаминов:

[Уровень глюкозы]: Нормализация

[Гидратация]: Восстановление

[Статус угрозы]: Низкий (вероятность разоблачения 15%)

Он расслабился. На секунду, всего на крошечную секунду, он позволил себе поверить, что историю можно обмануть. Что этот страшный квест подходит к концу, и награда уже близко.

Вторую шлюпку отправили сразу же. Педро снова сел на руль. С ним пошли те же люди, опьяненные успехом, вином, которым их угостили на берегу, и свежей едой.

Среди них был Мартин де Худисибус, генуэзец. Простой матрос, который два года мечтал не о великих открытиях, а о простой женщине и кувшине доброго вина. В кармане его драных, пропитанных солью штанов, в самой глубине, лежала горсть сушеной гвоздики. Он взял ее "на всякий случай". Он не думал о высокой политике, о Тордесильясском договоре, о королях и меридианах. Он просто знал, что эта маленькая коричневая штука дорого стоит. Очень дорого.

Алексей проводил шлюпку взглядом. Что-то кольнуло его в груди. Не сердце — предчувствие. Или анализ микровыражений лиц матросов, который он пропустил в общей эйфории. Их улыбки были слишком широкими, их движения — слишком развязными.

На берегу, в портовой таверне Рибейра-Гранде, было шумно, душно и темно. Пахло жареной рыбой, чесноком и дешевым кислым вином. Мартин пил уже третью кружку. Его голова кружилась, мир плыл перед глазами приятным туманом. Земля под ногами казалась ненадежной, она качалась, хотя должна была стоять твердо.

Он хотел еще вина. Но монет у него не было. Испанские мараведи здесь не ходили, а золота у простого матроса отродясь не водилось.

— Эй, хозяин! — крикнул он, стуча пустой глиняной кружкой по липкому столу. — Налей еще! У меня пересохло в горле, как в пустыне Сахара!

— Деньги, сеньор, — буркнул трактирщик, мрачный мулат, вытирая руки о грязный фартук. — У вас, испанцев, вечно много гонора и пустые карманы. Сначала плати, потом пей.

Мартин рассмеялся. Пустые? У него в кармане было больше, чем этот жалкий трактирщик заработает за год своей никчемной жизни.

— Смотри, неверующий, — пьяно подмигнул генуэзец. — Смотри и завидуй.

Он запустил руку в карман и высыпал на стол содержимое.

Маленькие, темно-коричневые, сморщенные бутоны с резким, пряным запахом рассыпались по дубовым доскам, как драгоценные камни.

В таверне повисла тишина. Мгновенная, ватная тишина. Разговоры смолкли, звон кружек прекратился. Этот запах знали все. Здесь, на торговом перекрестке мира, этот запах был валютой. Это был запах денег. Запах Молуккских островов. Запах того, что принадлежало Португальской короне по праву первооткрывателей, но оказалось в кармане у оборванного испанца, который клялся, что плывет из Америки.

В Америке гвоздика не росла.

Трактирщик медленно, словно боясь обжечься, взял один бутон двумя пальцами. Он поднес его к носу, глубоко вдохнул и посмотрел на Мартина тяжелым, немигающим взглядом.

— Откуда это у тебя, друг? — спросил он тихо, но этот шепот был слышен в каждом углу.

— Оттуда, — Мартин махнул рукой куда-то на восток, глупо улыбаясь. — Мы набрали этого добра столько, что можем купить твою таверну, твою жену и весь твой паршивый остров.

Через пять минут в таверне уже никого не было. А еще через десять на пирсе, гремя сапогами, появились солдаты гарнизона.

Алексей увидел их в подзорную трубу. Вспышки красного и зеленого — цвета мундиров. Блеск кирас. Алебарды. Они бежали к пирсу, где стояла шлюпка «Виктории», загруженная рисом.

— Тревога! — заорал он так, что чайки испуганно сорвались с мачт. — Элькано! Альбо! Все наверх!

Интерфейс в его голове мгновенно перешел в боевой режим, заливая поле зрения красным цветом тревоги.

[Угроза]: Критическая. Раскрытие легенды

[Действие]: Экстренная эвакуация

[Статус шлюпки]: Захвачена

[Время до перехвата]: 4 минуты

Он видел в окуляр, как солдаты окружили шлюпку. Как скрутили Педро, пытавшегося выхватить нож. Как повалили остальных лицом в песок, как били их прикладами аркебуз. Он видел, как от берега отчаливают тяжелые вооруженные баркасы, полные людей. Они шли к «Виктории».

— Они взяли наших! — крикнул боцман, вцепившись в ванты побелевшими пальцами. — Капитан, надо их спасать! Мы не можем их бросить!

Алексей посмотрел на баркасы. На носу каждого стояла легкая пушка-фальконет. Фитили уже дымились. У «Виктории» пушек не было — они сами выбросили их неделю назад, чтобы облегчить корабль.

Если он останется, чтобы договориться или драться, он потеряет корабль. Потеряет журнал Пигафетты. Потеряет карты. Потеряет доказательство того, что Земля круглая и что океаны соединены. Он потеряет смысл всего, ради чего погибли сотни людей.

В той истории, которую он знал из учебников, Себастьян Элькано бросил людей на берегу. Это считалось предательством, трусостью, пятном на репутации. Но теперь, стоя на этом месте, чувствуя вибрацию палубы под ногами, Алексей понимал: это была не трусость. Это была жестокая, холодная арифметика выживания.