Разговор с вождем не давал ему покоя. «Змею нужно сердце».

Что это значит? Метафора? Или предсказание?

В реальной истории Магеллан потерял в проливе один корабль — «Сан-Антонио» дезертировал. Другой — «Сантьяго» — разбился на разведке.

Змей взял свою плату.

Алексей должен был избежать этого. Он должен был обмануть Змея. Или убить его.

На палубе «Тринидада» его встретил Элькано. Баск выглядел встревоженным.

— Сеньор адмирал, вы долго не возвращались. Мы уже думали готовить пушки.

— Пушки не понадобились, Хуан. Мы заключили сделку.

— Они сказали, где проход?

— Сказали.

Алексей проковылял к фальшборту и посмотрел на юг. Там, в непроглядной тьме, ждал Лабиринт.

— И что там? — спросил Элькано, поежившись от ветра.

— Там ад, Хуан. Узкие фиорды, ледники и ветер, который может содрать кожу. Но проход есть.

К ним подошла Инти. Она сняла капюшон, и ветер растрепал ее волосы.

— Великаны уходят, — сказала она, глядя на берег.

Действительно, костры на холмах начали гаснуть. Теуэльче уходили в степь, унося свои красные шапки и зеркала. Они были кочевниками, они знали, что задерживаться на одном месте зимой — значит умереть.

— Они мудрее нас, — тихо произнесла девушка. — Они знают, когда нужно бежать. А мы идем прямо в пасть.

— Мы не бежим, Инти, — ответил Алексей. — Мы меняем реальность.

— Ты говоришь как шаман, который съел слишком много грибов, — усмехнулась она. — Но твой страх пахнет иначе. Ты боишься не смерти.

— А чего?

— Ты боишься проиграть.

Алексей посмотрел на нее. Эта дикарка видела его насквозь. Лучше, чем любой психоаналитик с Уолл-стрит.

— Проигрыш — это единственная смерть, которая имеет значение, — ответил он.

Он спустился в каюту. Там было холодно, изо рта шел пар. Он разложил на столе чистый лист пергамента и начал рисовать.

Он воспроизводил карту, начерченную Йоханом на песке.

Извилистая линия. Острова. Развилки.

Алексей накладывал на нее свои знания из будущего. Он вспоминал очертания Магелланова пролива с космоснимков.

Первая узость. Вторая узость. Мыс Фроуард. Остров Доусон.

Картинка складывалась.

Он добавил пометки: «Опасные течения», «Зона ветров вилливо», «Ложные бухты».

Это был уже не набросок дикаря. Это был торговый маршрут.

— Алиса, — прошептал он в пустоту. — Рассчитай вероятность потери судна при прохождении в зимний период.

Тишина. ИИ молчал. Он был один. Только его мозг, его опыт и этот проклятый интерфейс.

    [Анализ]: Вероятность потери судна — 60%.

    [Рекомендация]: Дождаться весны (октябрь).

    [Проблема]: Запасы провизии истощаются. Мятежные настроения — 20%.

Ждать до октября? Это еще четыре месяца. Четыре месяца в этой ледяной дыре. Люди сойдут с ума. Цинга вернется.

Нет. Ждать нельзя.

Актив «Время» обесценивался быстрее всего.

Алексей принял решение.

— Мы выйдем в августе, — сказал он сам себе. — В конце зимы. Когда Змей будет сонным.

Он лег на койку, не раздеваясь. Ожерелье Йохана давило на грудь.

В эту ночь ему снился Змей. Огромный, ледяной, с глазами Хуана де Картахены. Змей обвивал корабли и тянул их на дно, а Алексей стоял на мостике и пытался продать ему акции своей жизни. Но Змей не брал деньги. Он хотел сердце.

Алексей проснулся в холодном поту.

За переборкой выл ветер. Патагония пела свою колыбельную.

Великаны ушли. Мелкие люди остались. И игра только начиналась.

Август в Патагонии принес с собой не весну, а тишину. Мертвую, белую тишину, в которой даже звук собственных шагов казался кощунством. Бухта Сан-Хулиан превратилась в ледяной склеп. Вода у берега замерзла, сковав корабли ледяным ошейником, и каждое утро начиналось с того, что матросы спускались на лед с топорами, чтобы обкалывать корпуса, не давая стихии раздавить хрупкое дерево.

Алексей сидел в капитанской каюте «Тринидада», кутаясь в три слоя шерсти. Изо рта вырывались облачка пара, оседая инеем на его бороде. Перед ним лежал гроссбух — книга учета, ставшая теперь важнее Библии.

Цифры были безжалостны.

Запасы таяли быстрее, чем ледники. Мука закончилась неделю назад. Вино выдавалось наперстками. Солонина, купленная в Севилье, превратилась в камень, который нужно было вымачивать сутки, чтобы разгрызть.

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное — это кожа.

Вчера он увидел, как матрос с «Виктории» срезал кусок воловьей кожи с грот-мачты. Эта кожа, защищавшая снасти от перетирания, была пропитана солью, дождем и ветром. Матрос вымачивал ее в морской воде, жарил на углях и жевал с выражением блаженства на изможденном лице.

Алексей закрыл книгу.

— Волатильность рынка превысила допустимые нормы, — прошептал он. — Мы в глубоком медвежьем тренде. Активы обесценились. Остался только один ресурс. Биологический.

Он ударил в рынду, висевшую у входа в каюту.

— Собрать всех! На лед!

Двести человек выстроились на льду бухты. Они напоминали армию призраков: в лохмотьях, поверх которых были намотаны шкуры, украденные паруса, веревки. Лица были серыми, глаза ввалились. Цинга, которую удалось сдержать в Рио, снова поднимала голову.

Алексей вышел к ним, опираясь на трость. Рядом с ним стояли весы — огромные, рычажные, предназначенные для взвешивания грузов.

— С сегодняшнего дня, — голос Алексея звенел в морозном воздухе, — мы меняем экономическую модель.

Матросы молчали. У них не было сил даже на ропот.

— Больше никаких офицерских пайков. Никаких «двойных порций» для капитанов. Никаких остатков для юнг. Голод не разбирает чинов. Смерть не смотрит на гербы.

Он подошел к весам.

— Мы вводим Калорийный коммунизм.

Слово «коммунизм» прозвучало для них бессмысленным набором звуков, но интонация была понятна.

— Каждый из вас встанет на эти весы. Пигафетта запишет вес. Ваша порция будет зависеть от двух вещей: сколько вы весите и сколько работаете. Тот, кто рубит лед, получит больше того, кто сидит в трюме. Тот, кто теряет вес слишком быстро, получит добавку. Тот, кто жиреет... — Алексей обвел взглядом строй, задержавшись на интенданте, который все еще сохранял подобие округлости, — ...тот отдаст свою долю товарищу.

По рядам пробежал шепот. Офицеры — те немногие дворяне, что остались верны (или притворялись верными) — нахмурились.

— Сеньор адмирал, — шагнул вперед Дуарте Барбоза. — Это неслыханно. Я — капитан «Виктории». Я не могу есть из одного котла с матросом, который вчера чистил гальюн. Это подрывает авторитет!

— Авторитет, Дуарте, — спокойно ответил Алексей, глядя ему в глаза, — это когда твои люди готовы умереть за тебя, а не когда они мечтают съесть твою печень. Вставай на весы.

Барбоза колебался. Его рука легла на эфес шпаги. Это был момент истины. Если он откажется, система рухнет.

Алексей не отводил взгляда. Он использовал свой главный навык из будущего — умение давить волей, закаленной в переговорах с акулами бизнеса.

— Вставай, Дуарте. Или я взвешу тебя по частям.

Капитан сплюнул на лед, но взошел на платформу.

— Семьдесят два килограмма, — объявил Пигафетта, двигая гирьку.

— Запиши, — кивнул Алексей. — Следующий.

Процедура заняла три часа. Люди замерзли, но в их глазах появилось что-то новое. Справедливость. Жестокая, математически выверенная справедливость.

Когда очередь дошла до юнги Педро, скелета, обтянутого кожей, весы показали сорок килограммов.

— Ему — тройную порцию бульона из крыс, — приказал Алексей. — И освободить от вахт на неделю. Если он умрет, Санчо, ты займешь его место в могиле.

Кок испуганно кивнул.

Вечера были самыми длинными. Темнота наваливалась на корабли в четыре часа дня и держала их в заложниках до десяти утра.